после рынка. Мы беседовали с Карлом о величии кенига, он возбуждённо размахивал руками и говорил мне, что кениграйх совсем скоро станет империей, он говорил о том, как мудр кениг и как он значителен, и совсем скоро мы будем жить в настоящем третьем Риме, достойном самого Цезаря. А я слушала и улыбалась, думаю, если бы фон Бауэр тогда читал мне японские вирши, я все равно воспринимала бы их как самые сладостные слова.
Счастье мое продолжалось ровно неделю, пока в один совершенно не прекрасный осенний день Карл не сообщил мне, что должен отбыть в полк. Так я стала почтовой невестой, так я отдала свое сердце человеку, который растоптал его. В те дни бабушка предупреждала меня, говорила, что воробей не ровня соколу, но я ее не слушала. В моем сердце, в моих мыслях всецело царил Карл, который, будто бы нарочно, подпитывал мои напрасные мечты сладкими словами.
А когда бабушки не стало, когда я устроилась служить няней в семью Греты, эти бесплотные мечты помогали мне удержаться. В письмах Карл все обещал выхлопотать себе отпуск, а я, глядя на неважного качества дагерротип, который никак не отражал изумрудных глаз моего возлюбленного, все мечтала, и когда эти недолгие побывки все же случались, места себе не находила от счастья, проводя с возлюбленным недолгие часы. Правда, для нашей свадьбы вечно находились какие-то препоны, но я все равно продолжала мечтать.
Я грезила, что мы с Карлом обвенчаемся в старой церквушке, которую построили 300 лет назад. Будет торжественно играть орган, служки будут петь хрустальными голосами, и старенький пастор наконец обвенчает нас. Вот Карл вернется на очередную побывку, все уладит, и моя заветная мечта станет явью.
Тетушка Эмма обсыплет нас рисом с солью, хоть она и старая перечница, но всегда ревностно следит за соблюдением традиций, и никто лучше нее не знает и не соблюдает правил и обычаев. Я грезила, что мы с Карлом обязательно посадим розовый куст, который станет символом новой, счастливой жизни вместе. Этот мираж, который, как я надеялась, станет реальностью, разбился вдребезги, как тончайшее венецианское стекло, не выдержавшее порывов ветра.
Я не замечала, как над головами жителей кениграйха сгущались тучи событий, как великий кениг продолжал приводить в исполнение только ему одному известные прожекты, а люди, вчерашние братья и сестры, шли стеной друг на друга, клеймили тех, с кем ещё вчера делили кров, стол и постель.
Единым и дружным фронтом профессора и светила медицины выступили по радио, разразились гневными воплями и подписали манифест в адрес тех несчастных, что не пожелали стать обладателями хлебной карты. Якобы люди с нечистой кровью несут тиф и проказу, и только добропорядочные жители кениграйха чисты и помыслами, и телом, а грязнокровок нужно подвергнуть всеобщему осуждению и отвсюду изгнать.
Я каждый день становилась свидетелем унижений тех, кто еще вчера был братом, сестрой, подругой, сидел за одной партой с соседом в школе и ел один хлеб за прилавком или у станка.
У Гретхен, моей подопечной, в классе была девочка, Ида, малышка смешливая, юркая и очень веселая, она всегда приветствовала меня, когда я приводила Грету на монастырский двор, ожидая своей очереди расписаться в журнале. Не столь давно Ида упала в лужу, монахини, конечно же, разыскали матушку девочки, чтобы та помогла дочери принять подобающий кенигсфройляйн вид.
Достопочтенная фрау примчалась со сменным гардеробом, однако, не тут-то было — чтобы ступить на двор монастырской школы, необходимо подтверждать чистоту крови, и за этим зорко следит внушительный стражник, к чьему присутствию все привыкли и давно смирились. У матушки Иды не оказалось ни хлебной карты, ни аусвайсов, подтверждающих чистоту крови. Узнав об этом прискорбном факте, дежурная монахиня неодобрительно поджала губы, а страж с презрительной усмешкой отпустил нелестное замечание.
Я хотела было предложить свои услуги, мне ничего не стоило отвести Иду в уборную и помочь девочке привести себя в достойный вид.
Блюститель порядка, или вернее, красной карты, преградил мне путь, мол, добропорядочным гражданам не следовало оказывать никакой помощи гражданам недобропорядочным. Малышку Иду вывели на пятачок перед школой, и ее бедная матушка вынуждена была переодевать дочку под любопытными взглядами горожан.
Единственное, что я смогла сделать — это послать девчушке порыв теплого ветра, который согрел ее в мозглый осенний день. В тот день не смогла удержаться от слез, и вместе со мной плакало небо. Мне было больно от того, что кровь-то у всех одинакового, как пурпур, цвета. А Идина матушка, видя мое заплаканное лицо, подбодряюще мне улыбалась тогда, хотя унижению подверглась именно она.
Глава 6
Как много надежды могут подарить письма. С замиранием сердца я ждала потертых коричневых треугольников, где Карл называл меня радостью своего сердца, светом очей, говорил, что засыпает и просыпается с мыслями обо мне, он говорил, что мы обязательно обвенчаемся и создадим новую семью.
Карл успокаивал меня, когда я говорила ему, что безродная, он в каждом письме обещал мне, что мы поженимся, что обязательно преодолеем все препятствия, что никакие аусвайсы нам не будут помехой, а я верила ему, я очень хотела верить, так же как и хотела верить, что все лишения, которые терпят жители кениграйха — во благо.
Однажды я отправилась за Гретхен в школу, шла мимо серой, уставшей толпы, мимо мрачных извозчиков в своих экипажах, представительных дам, которые обнимали свои коробки из шляпных магазинов или почему-то обязательно обнимали болонок, будто бы внезапно не стало других собачьих пород. Я шла мимо бдительных стражей кенигсвардии, мимо изможденных рабочих, вечно голодных мальчишек, которые клянчили овощи у зеленщика или выпечку у пекаря, я шла мимо благообразных дам, нагруженных корзинами с покупками. В кениграйхе царила стылая сырая осень, а в моей душе нежным робким цветком цвела любовь.
В каждом письме я писала Карлу, как прошу силы природы уберечь его от промозглых холодов и колючих ветров, от шальных пуль и врагов кениграйха. Но я знать не знала, что мой, как я тогда думала, возлюбленный, даже не видывал фронта.
Одним осенним днем я забрала свою воспитанницу, Грету, из школы, видя, как девочка бледна и грустна, предложила ей прогуляться в осеннем парке, находящемся в центре города. Деревья в парке радовали причудливыми одеждами — золотисто-прозрачной листвой, багряными мантиями, вечнозелеными накидками. Мы с Гретой облюбовали уединенную лавочку возле раскидистого клена, девочка тихонько делилась со мной школьными новостями, когда к нам приблизилась дама. Нет, не так — ДАМА. Женщина величаво
