паспорта партии невозможно и попасть в храм знаний, будь то школа, университет или библиотека.
Несколько дней назад я шла на рынок, проводив свою воспитанницу в монастырскую школу. Совершенно случайно я стала свидетельницей другого урока, у городской ратуши. Седой и немного смешной профессор, размахивая руками, вещал перед учениками, усевшимися вокруг него, о нравах Спарты.
Оказывается, младенцев купали в вине, чтобы проверить их способности к выживанию, плач несчастных существ игнорировался, так бедных спартанцев сызмальства приучали к темноте. Одежду мальчикам разрешали только с 12 лет, а до того они спали, босые, голодные и холодные на улице.
Должна признаться, я заслушалась, и не только я одна. Профессору внимала вся площадь — торговцы, зеваки, чинные дамы с зонтами и нарядными, будто с глянцевых открыток, детьми, вечно спешащие стражи порядка и извозчики, лавочники, лоточники, мужская праздная публика. Во время того урока даже сорванцы перестали играть в футбол капустным кочаном, а потом растроганный мясник подарил профессору кровяную колбасу и свиную рульку.
Так наставник хотел донести свет знаний до тех, кто лишён хлебной карты. Я поделилась с тётушкой Эммой и тем, что комитет кениграйха по культуре перевел самоуправца в уборщики. Однако, как вполголоса потом шушукался мясник на рынке, профессор и там нашел выход.
Тетушка Эмма поохала, поахала, а потом, увидев из раскрытого окна, как мальчишки залезли на яблоню в ее садике, истоптали ей все эдельвейсы, побежала разгонять сорванцов. Я не смогла сдержать улыбку. Жизнь продолжается. Тут замурлыкал Норберт, смешно тряся головой и усами, белыми от молока, я вспомнила, что хотела затеять стирку, в воскресенье у фонтана, где обычно стирали женщины, было малолюдно, и хотела попробовать вытравить плесень со стен своего жилища. Но тогда я знать не знала, что ещё увижусь с Карлом.
Глава 8
Я училась жить с разбитым сердцем, хотя и моя гордость тоже болела. Карл с тех пор не прислал мне ни одного письма, видимо, маменька его просветила о нашей с ней встрече. А я с тех пор перестала любить письма. В те дни, когда моя любовь растаяла, будто ночь, сдавшаяся перед силой рассвета, я забыла о сердечных переживаниях, и с куда бо́льшей горечью наблюдала за происходящим в кениграйхе.
В конце октября вся страна готовилась к празднованию Нового года, в разгар осени, по новому летоисчислению. Люди с натужной радостью протягивали к солнцу руку, демонстрировали хлебные карты и желали собеседникам: "Счастливого конца и не менее счастливого начала". Счастье это оказалось также эфемерно, как и внезапно смещенный праздник.
Именно в те дни я поняла, что вся наша новая жизнь в кениграйхе, все столь тщательно, деланно — счастливо навязанные нам ценности — такая же химера, как и моя неудавшаяся любовь.
Каждая беда, вольным или невольным свидетелем которой я становилась, будто бы вколачивала гвоздь в мою и так кровоточащую душу.
Юного студиозуса, одного из лучших учеников в известной в нашем городе альма-матер, забили камнями, за то, что его кровь оказалась недостаточно чиста.
Хозяйку придорожной таверны, прилюдно отказавшейся требовать хлебные карты вместе с аусвайсами здоровья и чистоты крови у посетителей, жандармы забрали в каталажку. То, что поразило меня больше всего, люди просто стояли и смотрели, как бедная женщина кричала, что мы не овцы, и как ей заламывали руки бравые кенигсвардейцы. В толпе просто глазели на нее, как на цирковую диковинку, и неодобрительно шептались. А мне бравый служитель полиции, когда я попыталась высказаться в защиту несчастной, отвесил пощечину. "Законы кенига надобно соблюдать, ибо закон един для всех," — сказал мне тогда страж. А женщина, по словам гвардейцев, оказалась вообще грязнокровкой. Грязнокровок следовало всячески исключать из жизни славного кениграйха.
Но "исключали" не только грязнокровок. Служителей Гиппократа, лекарей, не подписавших позорный манифест, протестовавших о несправедливости деления по крови, отправили в каменоломни.
Даже служителям порядка с недостаточно чистой кровью не повезло, их выкидывали на мостовую из казарм прямо посередь ночи. Тех офицеров, кои явились к кенигу высказывать недовольство, не стало. Об этом и о многом другом шептались в толпе, наблюдая, как кенигсгвардия громит таверну несчастной женщины, которую забрали в каталажку.
В расстроенных чувствах я вернулась домой, меня, как обычно, встречала тетушка Эмма. Старушка огорошила меня ещё одной горькой новостью — граждане Трицштайна подняли бунт, и кениг отправил всю гвардию на его подавление.
Я ничего не стала говорить соседке, но уже приняла для себя решение. Зло и горечь отравило кениграйх, и я не могла больше наблюдать, как тьма заполняет людские души.
Глава 9
На следующее утро я попрощалась с тетушкой Эммой и попросила ее приглядеть за Гретхен, а ещё помочь родителям девочки. Соседка, когда узнала, что я еду в Трицштайн, и вовсе расстроилась, но, услышав мои доводы, расплакалась, обняла, и сказала, что будет ждать от меня весточек, как ждет весточек и от Ганса. Тетушка Эмма наказала себя беречь, и попросила: "не лезь на рожон, милая моя Кларочка, и без тебя там есть кому верховодить. Ишь чего удумали, пойти супротив кенига, ох, окаянные".
Родители Греты тоже не обрадовались, услышав, что я их покидаю. Они уверяли меня, что девушке нечего делать среди бунтовщиков, что мое присутствие не сможет повлиять на существующий порядок, и что решения кенига не должны подвергаться малейшим сомнениям. Раз кениг поделил людей на грязнокровок и чистых, быть посему. От грязнокровок и правда можно заразу какую схватить, кениг не стал бы зря издавать законы. А потом, видя мою решительность, родители Гретхен обняли меня, каждый по очереди, и пожелали уцелеть и набраться ума.
Я добралась до Трицштайна в почтовом экипаже. На моем плече мирно посапывал Норберт. Что удивительно, кот не захотел оставаться с тетушкой Эммой, неодобрительно мявкнул: "Мол, куда же ты без меня? Совсем пропадешь". Я ехала по извилистой дороге, смотрела в окошко на бескрайние изумрудные холмы, виноградные поля, оливковые плантации, смотрела, как солнце золотит домишки и хотела верить, что сумею помочь жителям моего любимого портового города.
В Трицштайне находится крупный порт, который связывает кенигсрайх с Европой. Жители города издавна славились своей смелостью и свободолюбием. Вот и в этот раз, жители Трицштайна не стали смотреть, как их собратьев пытаются ломать под новые законы кенига.
Нас с Норбертом встретил горящий город, извозчик попытался было предложить мне приличный для кенигсфройляйн постоялый двор, но услышав, что мне нужен порт, укоризненно покачал головой. Мол, город горит, город горит уже
