Ознакомительная версия. Доступно 9 страниц из 54
– Тебя привели под руки два лакея. Несчастье, сударыня, у нас в доме, ой, какое несчастье!
– Какое?
– У дверей твоих апартаментов поставлена стража.
– Стража! Зачем?
– Не ведаю про то. А только никого к тебе допускать не велено. И говорят, сие – по указу царскому.
И вдруг, точно молния, сознание прорезало воспоминания Марьи Даниловны.
Разом точно выплыли из тумана все подробности вчерашнего происшествия. Она вспомнила и царские речи, и свои ответы.
Ей стало холодно, и она закуталась в пушистое покрывало.
Дрожь била ее тело.
– Так вот что! – промолвила она. – Я проговорилась. Царь нарочно напоил меня!
Она чувствовала, что настали ее последние дни. Черное прошлое вставало перед ней грозным, тяжелым призраком.
Всю жизнь она боролась с этим прошлым, всю жизнь старалась заглушить в себе мрачные воспоминания о своих преступлениях, и, когда, казалось, она достигла и высокого положения, и почета – все всплыло наружу, и вот она, как прежде, низвергнута в прах и поставлена лицом к лицу со своим прошлым.
Кара близится. Жертвы ее требуют отмщения. Возмездие вопиет к небу!
Душа ее устала бороться. Что делать? Уступить? Сдаться, покориться?
Но нет, не таков нрав у нее! Она будет еще бороться, будет бороться до последнего издыхания, до последней капли жизни. И пусть это ни к чему не приведет, но она не сдастся без борьбы, не положит своей головы под плаху.
Еще надо доказать, что она виновна…
За дверью послышались шаги, мягкие и вкрадчивые… Она подумала сначала, что это шаги царя, но потом, прислушавшись, сразу узнала их.
Это были шаги Меншикова, ее злейшего врага, очевидно, предавшего ее.
Дверь отворилась, и на пороге показался, действительно, Меншиков.
Лицо у него было свежее, несмотря на вчерашнюю попойку, и веселая довольная улыбка блуждала около его губ.
– Здравствуй! – кивнул он ей головой. – Вышли, пожалуйста, свою девку, мне нужно сейчас говорить с тобой.
Она велела Акулине выйти.
Меншиков взял кресло, подкатил его к кровати и внимательно взглянул на Марью Даниловну.
На лице ее уже не отражалось ни малейшего беспокойства.
Она быстро, заслышав еще шаги князя, постаралась стереть со своего лица все слезы ужаса за свою судьбу, и оно было теперь ясно, как солнечный весенний день.
Меншиков опустился в кресло и беспокойно задвигался. Уж, чего доброго, не помирился ли с ней царь, не простил ли ее? Но нет, ему известно, что со вчерашней ночи никто не входил к ней в комнату.
«Это гордость ее сатанинская», – подумал он с озлоблением.
– Что тебе нужно, что ты пришел ко мне, даже не дав мне встать и одеться? – сурово спросила она его, чтобы овладеть первой разговором.
– Ведомо ли тебе, что царь приказал предать тебя на суд? – спросил ее Меншиков.
Она нагло улыбнулась.
– Добился-таки своего, Данилыч, – сказала она.
– Добился-таки, Даниловна, добился! – ответил он ей в тон.
Она облокотилась на подушки и посмотрела на него прямо в упор.
– Подло это с твоей стороны, – заговорила она тихо, – подло и низко. Ты добивался моей любви, ты, старый, изживший человек, ежели бы я согласилась на твои предложения, ты бы покрыл меня. Но вот я отказала тебе, и ты теперь мстишь мне, одинокой, покинутой женщине. Стыдно и гнусно сие, Данилыч!
Он покачал головой.
– Не кори меня зря, Даниловна! Не столь моя вина тут, сколь вины других.
– Кого? – быстро спросила она.
– Про то ведают царь и его совет.
– А в чем обвиняют меня? – спросила Марья Даниловна тихо.
– Во многих студных и тяжких злобах и ненавистях, кои причинили иным людям конец живота. В убиениях и потоплениях, в ограблениях, обманных деяниях и во многом прочем.
Она пожала плечами.
– Все сие доказать надлежит.
– А ты сама запираешься?
Она оглядела комнату.
– Князь, ты не глупый человек, – проговорила она, – да и я не дура петая. Свидетелей здесь нет между нами, мы одни, и я могу без опаски сказать тебе правду. Да, я все сделала это, но что из того?
– Как что? – изумился он.
– Что из того? – упрямо повторила она. – Я запрусь на суде, ото всего отрицаться стану. Ежели у нас есть суд истинный, а не подставной, он никогда не сможет обвинить меня. Предупреждаю тебя – я никогда не сознаюсь.
– Госпожа моя! – воскликнул Меншиков. – Сие поведение твое будет не у места.
– Почему?
– Поелику ты уже во всем созналась царю.
– Вот на! Да ведь созналась я в пьяном виде. Мало ли что может наклепать на себя человек, когда Господь у него рассудок отымет или когда его напоят проклятым зельем? Я бы и не то могла сказать.
– Царю известно все… Понимаешь – все: то, что было до Мариенбурга, и то, что было после в Стрешневке… И про озеро, и про пожар – все.
«Цыган меня выдал, – подумала она, – я погибла».
– А где доказательства?
– Есть свидетели, есть и сообщник.
«Я погибла», – еще раз подумала она.
– В таком случае, – ответила она, – зачем ты пришел ко мне и что тебе нужно?
– Я пришел предупредить тебя, что тебя сегодня отвезут в крепость, и посоветовать тебе сознаться во всем.
– Никогда! – твердо ответила она. – А ты ступай от меня. Сердце кипит во мне, когда я тебя вижу. Ты – враг мой и погубитель.
Меншиков повел плечом и встал.
Он еще раз взглянул на нее. Одеяло сползло с ее плеча, и самое плечо обнажилось; ее чудные шелковистые волосы распустились по этим красивым плечам, извиваясь по бледной и нежной коже их, как глянцевитые змеи. Она была обворожительна с ее темными, печальными глазами и прозрачным цветом лица.
Струйка раскаяния пробилась в душе Меншикова, и он сделал два шага к кровати.
– Маша! – сказал он дрожащим голосом, еле сдерживая овладевшее им волнение, – полюби меня!.. Полюби меня… и я все сделаю, чтобы спасти тебя. А ежели это будет невозможно, я дам тебе способы бежать за границу.
Молодая женщина насмешливо и сурово взглянула на него.
– Слушай, что я скажу тебе, Данилыч: ежели бы мне предстояла не одна смерть, а две, ежели бы меня пытали самыми ужасными пытками, то и тогда я никогда не стала бы твоей. Ты мне противен, всегда был гнусен мне вид твой, а ныне более, чем когда-либо. Ступай вон и делай свое дело… палач!
Старик мгновенно преобразился.
– Видно, и правду жизнь тебе ни по чем и море по колено, – сказал он. – А, так ты хочешь свести знакомство с палачом и с плахой? Добро! Ин быть по-твоему… Прощай же, тезка, и не поминай лихом!
Он вышел.
Как только заперлись за ним двери и Марья Даниловна осталась одна, жуткое чувство погибели овладело ею.
– Да, – шепча, рассуждала она, – все кончено! Кончен тяжкий путь моей жизни… Спасенья нет! Впереди смерть, страшная смерть от руки палача под его топором.
Ознакомительная версия. Доступно 9 страниц из 54
