Аглаей. План мистификации для шантажа. Яд. Ссора у пруда. Инсценировка несчастного случая. Уничтожение писем.
Жорж, вероятно, сам того не желая, выложил всю схему, даже если не рассказывал всей правды. Он не убивал Аглаю предумышленно, в этом, возможно, заключалась его трагедия. Но в слепой жажде вернуть «своё» он запустил цепочку событий, которые уничтожили всё, включая дорогую ему Аглаю. Оправдания звучали ничтожно.
Князь, казалось, не услышал последнего монолога сына.
– Тебе нельзя верить. – Старший Голицын нахмурился. – Ты лгал всегда. Мне. Сестре. Этой несчастной девушке, которой внушил свой бред о великой любви. Ты – ложь в шкуре человека, Георгий.
Михаил Александрович пошатнулся. В ответ на это движение среагировали два человека: Алексей Константинович и, как ни странно, Бражников.
– Миша, присядь, – настойчиво произнёс полковник, на ходу придвигая кресло ближе к старому другу.
Они с Эскисом помогли князю сесть. Михаил Александрович лишь отмахнулся, когда доктор стал тихо спрашивать его о самочувствии.
– Тебя, Георгий, не напрасно удалили из Петербурга, – морщась, заворчал Дашков. – Говорил, не в Париж тебя надо, а в Сибирь отсылать. А отец всё, жалеючи, с тобой нянчился. Думал, образумишься. Вот и донянчился.
– Мои карточные долги… – забормотал было Жорж.
Князь Дашков стукнул тростью об пол.
– Цыц, щенок! – Он вдруг повысил голос. – Твои глупые проигрыши можно было покрыть, если бы имя не всплыло в другом грязном деле. В таком, где воровали не на зелёном сукне, а из карманов простофиль и дуралеев, поверивших в золотые горы. – Его обычно сварливый и язвительной тон сейчас звучал уничтожающе. – Ты бессовестно пользовался отцовской фамилией. Заманивал, обещал, клялся честью, которой у тебя не было. Думал, самый умный выискался?
– Серёжа, прошу, не нужно, – слабым голосом обратился к нему Михаил Александрович. – Пустое уже.
Этих завуалированных фраз хватило, чтобы Варя почувствовала, как в груди что-то ёкнуло холодной, горькой победой. У неё было на руках всё, что требовалось для отчёта Марии Фёдоровне: признание причастности, масштаб скандала, роль сына и, наконец, блокнот в чёрной обложке, оттягивавший её карман. Задание было выполнено. Но отчего-то радости Воронцова не испытывала.
– Всё от уязвлённого самолюбия и жажды денег, которых он не заслужил, – пробормотал Дашков и напоследок совсем тихо добавил: – Разбалован.
Сквозь мгновения тягостного молчания, судорожные всхлипывания Венеры и тяжёлое дыхание князя донеслись новые звуки. Громкие голоса во дворе и скрип экипажа.
– Где Анфиса? – Старший Голицын поднял затуманенный взор и воззрился на Бражникова. – Пусть скажет, мы гостей сегодня не принимаем.
Герман Борисович тем временем подошёл к окну и, выглянув сквозь тюлевую штору, сообщил:
– Это не гости, Михаил Александрович. Полиция приехала. Пристав из Петербурга. Я взял на себя ответственность послать за ним человека ещё до рассвета.
Князь ничего не ответил. Он так и остался сидеть в кресле. Встречать полицию пошёл старший Обухов – единственный, кто оставался самым невозмутимым человеком в комнате. Напоследок он лишь искоса глянул на Воронцову и чуть заметно улыбнулся.
Глава 20
В комнату вошли трое. Появление пристава Шаврина и двух урядников в длинных серо-зелёных шинелях выглядело закономерным завершением этой трагедии. Они не стали снимать верхнюю одежду – грубость, немыслимая ещё вчера, но сегодня казавшаяся зловеще уместной. Ведь они пришли не в гости. Целью полиции был убийца, пусть и непреднамеренно совершивший своё преступление. Их тяжёлые сапоги оставляли на ворсе персидского ковра влажные тёмные следы.
Сухощавый Иван Васильевич Шаврин в шинели с бархатным воротником, приподнятым против сырости, остановился посреди комнаты. Его умные глаза скользнули по собравшимся, задержались на секунду на бледном лице князя, на отвернувшейся Венере, на фигуре Жоржа, зажатого в руках конюхов. Затем он щёлкнул каблуками, отдавая честь, и направился к хозяину дома. Поклон его был вежливым, но лишённым подобострастия.
– Князь Михаил Александрович, – чётким, ровным тоном поприветствовал он. – Надворный советник, следственный пристав Шаврин. По полученном сообщении прибыл.
Князь Голицын медленно поднял голову, будто каждое движение причиняло ему физическую боль. Он с трудом сфокусировал помутневший взгляд на приставе. Лицо его казалось землистым, как у тяжелобольного, глаза запали, окружённые синевой. Он не смотрел на сына. Казалось, с того момента, как он отвернулся, Жорж перестал для него существовать.
– Да, – хрипло выдохнул князь. – Признаю, в моём доме случилось преступление. Дело вам передаю. Поступок его… беззаконен.
Больше он не сказал ни слова. Просто снова уставился в потухший камин, словно ища в пепле последнего утешения, которого уже не могло случиться.
Шаврин коротко кивнул, не выражая ни сочувствия, ни осуждения. Его дело – факты. Он жестом подозвал урядников. Те подошли к Жоржу. Молодые, грубоватые руки в шерстяных перчатках сменили мозолистые ладони конюхов. Процедура была отточенной, лишённой всякой театральности: «Именем закона… препровождается…» Железный браслет с глухим, окончательным щелчком защёлкнулся на запястье.
И вот тут, в последний миг, когда его уже развернули к выходу, Жорж дёрнулся. Он рванул головой, его взгляд, дикий, умоляющий, метнулся по комнате и остановился на сестре.
– Венера, я не хотел, – сорвалось с его губ. Хриплый стон был полон отчаяния и последней безумной мольбы. Он ничего не добавил. Не попросил прощения. Вероятно, понимал, что это ничего уже не изменит.
Венера Михайловна сидела с прямой спиной рядом с Эмилией. Она не вздрогнула, не обернулась. Только пальцы, вцепившиеся в носовой платок на коленях, побелели от напряжения. Её молчание казалось страшнее любых проклятий и обвинений.
Надежда в глазах Жоржа погасла, сменившись полным опустошением. Плечи его бессильно поникли. Он позволил урядникам вывести себя, не оказывая ни малейшего сопротивления.
Яков, отошедший в сторону бдительной и молчаливой тенью, встретился взглядом с Шавриным. Апраксин отвернулся и бесшумно вышел вслед за конюхами, Фёдором, полицейскими и их добычей, его поношенный сюртук мелькнул в дверном проёме и растворился в полумраке коридора.
Венера Михайловна медленно, словно через силу, поднялась с дивана. Она сделала шаг, другой, и её тело слегка качнулось. Эмилия тут же оказалась рядом, подхватив подругу под локоть с трогательной, ненавязчивой заботой.
Опираясь на неё, Венера подошла к Варе. Когда княжна заговорила, её голос был тихим, чуть сиплым, но удивительно твёрдым, без тени прежней девической трепетности.
– Merci[35], – прошептала она по-французски. – C'était horrible… mais merci[36].
Варя кивнула, не находя слов. Что уместно было ответить в такой момент, когда она раскрыла убийство её подруги, которое совершил её же любимый брат? Воронцова протянула руку и лишь слегка сжала холодные пальцы Венеры.
– Je ne peux pas rester ici[37], – продолжила княжна, и её взгляд скользнул по знакомой обстановке гостиной – по величественным портретам в
