Шутка и в самом деле была хороша. Вот только Дмитрий, увы, оказался совершенно не способен ее оценить, а потому даже не улыбнулся.
* * *
– Печальная картина, – сказал следователь, глядя куда-то в угол камеры. – Очень печальная.
При этом он многозначительно похлопывал худой, с длинными пальцами рукой по лежащей посреди стола папке, в которой находилось дело Русанова. И Александр Константинович прекрасно понимал, что «картина» вовсе не повисла волшебным образом там, в углу, за его спиной, а открылась следователю именно в папке.
Ну что ж, новый следователь, видимо, был разочарован работой своего предшественника. Русанова допрашивали, били – если и не смертным боем, то весьма чувствительно, – но признаний так и не выбили.
Наверное, считается недоработкой, если «враг народа» не сознается в своих преступлениях на первом же допросе. Наверное, именно поэтому и сменили того следователя.
А впрочем, нет. Не только Русанов держался. Многие из его сокамерников уверяли, что ничего не подписали, не ответили ни на какие вопросы.
Врали?
Может быть…
Впрочем, некоторые все же ломались. И этого не скрывали. В одной камере с Русановым оказались два профсоюзных работника с «Красной Этны». Сначала они, как и многие арестованные, уверяли, что их взяли по ошибке, что ошибку вот-вот поймут и их отпустят на волю. Узнав о методах допросов, о бесконечных жестоких побоях, они утверждали, что никто и никогда не сможет заставить их признать вину, которой за ними нет. В тот же вечер их вызвали к следователям. Через несколько часов оба вернулись подавленные и потрепанные. На вопрос товарищей по несчастью профсоюзники объявили, что «все подписали». Но как же так, ведь они ни в чем не повинны и их взяли по ошибке?! Оказывается, следователи внушили им, что «сознаться и разоружиться» необходимо: так требует партия, вот они и исполнили свой партийный долг.
Никакие бредни насчет партийного долга на Русанова, конечно, не подействуют. Но ясно, что новый следователь будет действовать новыми методами.
Какими? Что еще можно придумать, кроме избиений?
Раньше Русанов слышал тайные разговоры о том, что в тюрьмах НКВД бьют заключенных. Слухи подтвердились. Поговаривали также и о пытках. Неужели и это окажется правдой?
По плечам невольно прошла дрожь. А может быть, он просто озяб. Так и хочется втянуть голову в плечи и съежиться. А следователь – человек лет тридцати, бледный, с тонкими чертами лица и прищуренными темными глазами, наоборот, держится подчеркнуто прямо. Ну что ж, наверное, он позавтракал не одним только огрызком черствого хлеба и половиной кружки холодной воды, вот и чувствует себя кумом королю, и не холодно ему, и озноб не бьет!
Русанов задержал взгляд на руках следователя. Руки были небольшие и очень изящные. В них было что-то странное. Русанов никак не мог понять, что именно. А, вот что… Несоответствие! Сам следователь не только красив скупой мужской красотой, но и очень аккуратен, даже щеголеват, чисто выбрит, подстрижен, выглядит безукоризненно. А под ногтями грязь, сами руки тоже, такое ощущение, давно не мыты. Но главное даже не это. Костяшки на правой руке сбиты до крови, причем недавно, ссадины чуть затянулись кожицей.
Ударился где-то? Или… или, что вернее, ударил кого-то другого? Может быть, даже не раз…
Русанов снова посмотрел в лицо следователя и встретился с холодным взглядом его темных, спокойных глаз. И вспомнил: да ведь именно его привели «молотобойцы» к избитому Русанову, требовавшему на первом допросе какое-нибудь начальство! А «начальство» совершенно безучастно взглянуло на валяющегося на грязном полу избитого человека – и равнодушно удалилось.
Между прочим, вспомнил Русанов, у его первого следователя руки были вымыты, с обгрызенными, но чистыми ногтями и несбитыми костяшками. Ну да, он лично не бил людей, прибегал к услугам «молотобойцев». А этот, видимо, сам старается. Может быть, используя беззащитного человека вместо боксерской груши, он сохраняет спортивную форму? Несмотря на то, что он худощав и строен, видно, что он очень силен.
И все-таки какие странные руки. Почему они такие грязные? Нет, дело не только в том…
«Да что ты привязался к его рукам? – сам себе сказал Русанов. – Не все ли тебе равно, какие они?»
Во всяком случае, ничего хорошего от нового следователя, обладателя таких рук, ждать не стоит.
– Печальная картина… – повторил между тем тот.
На фразу явно требовалась ответная реплика, и Русанов наконец решился произнести ее:
– Что же вас так опечалило, гражданин следователь?
– Меня зовут Егор Егорович, фамилия – Поляков, – проговорил следователь. – Будем знакомы.
– Будем, если так, – кивнул Русанов. – Мне представляться, видимо, не стоит?
– Не стоит, – согласился следователь, постучав грязным ногтем по картонной папке с надписью «Дело № 24—99». – Мне и так известно, что передо мной сидит Александр Константинович Русанов, глава банды латышских националистов, засланных в наш город из Прибалтики и готовивших ряд террористических актов. Сей факт вашей биографии меня и опечалил.
Голова Русанова от изумления непроизвольно откинулась назад, словно Поляков вдобавок к сообщенным удивительным сведениям ударил его в подбородок.
Латышские националисты?! Путает что-то черноглазый мордобоец. Русанову инкриминировалась подготовка теракта на Красной площади! Само собой, то обвинение – не подарок судьбы, однако с Русанова его вполне довольно, чужого ему не надо. Видимо, «латышский национализм» угодил в его папку из другой по ошибке.
Вроде бы глупо, однако Русанов на миг почувствовал что-то вроде разочарования из-за нового обвинения. Он так старательно готовился к допросам, выстроил столько логичных возражений против могущих быть предъявленными обвинений… А тут – нате вам! Националист, да еще и латышский!
– Вы как-то недоверчиво на меня смотрите, – слегка улыбнулся следователь. – Если угодно, взгляните.
Он открыл папку и протянул Русанову листок бумаги.
– Вот список группы засланных латышских националистов, которую вы возглавляли. Подпишите его, и вас больше никто и пальцем не тронет. Возможно, нам удастся добиться для вас и других облегчений и вообще снисходительного отношения. Согласие работать с органами, содействовать нам поощряется самым щедрым образом, вплоть до освобождения и снятия всех обвинений после суда.
Русанов пробежал список глазами. В нем было около тридцати фамилий, явно латышского типа, но принадлежащих совершенно неизвестным ему лицам. А впрочем, две были знакомы…
«Ну и подлецы же вы», – подумал он, глядя на следователя. А вслух сказал:
