В сильном нетерпении, возбужденный фанатизмом, Таадар ожидал его в первой комнате. Он снял свою обычную одежду, и на нем был только передник до колен из черной материи. На переднике были вышиты какие — то знаки. На обнаженной груди висел на цепочке широкий золотой нагрудник, на котором была обнаженная крылатая женщина в остроконечном шлеме. Она обеими руками держала свои груди. Вокруг этой богини группировались несколько отвратительных фигур с хвостами и голыми животами. Голова мудреца была покрыта черной конической шапкой, украшенной спереди двумя золочеными рогами.
Не обменявшись ни словом, они оба прошли в комнату, где находился бассейн. Здесь все занавеси были подняты, и лунный свет фантастически освещал странное растение на дне бассейна, алебастровый жертвенник и стол, на котором стояли блюдо с землей, две эмалированные вазы разных цветов, два кубка и нож со сверкающим лезвием. Хоремсеб положил тело на жертвенник, и отошел на несколько шагов, сложив на груди руки. На его лице было выражение боязни и сосредоточенности.
Таадар сорвал одежды с молодой девушки, схватил нож, поднял его и произнес дрожащим голосом заклинания.
Минуту спустя нож вонзился в грудь жертвы. Молодое тело вздрогнуло и глаза открылись, полные ужаса. Из полуоткрытых губ вырвался стон. Потом все стихло. Алая кровь, кипя, фонтаном брызнула из раны. Колдун наполнил два кубка, которые он и Хоремсеб с наслаждением выпили, третий был вылит на бутоны странного растения, которое задрожало и окрасилось в пурпурный цвет от кровяной поливки.
Затем Таадар пропитал кровью приготовленную землю, покрыл этим корни растения и срезал два распустившихся цветка. Цветы тщательно спрятал в эмалированные вазы. Всю церемонию Таадар то тихо, то громко сопровождал заклинаниями.
Окончив ритуал, колдун взял труп и, поддерживаемый Хоремсебом, вышел из павильона. Перейдя пруд, три раза повернулся и направился к пирамиде. Впереди шел князь, который поспешно открыл решетку.
Накаляемый уже несколько часов колосс распространял удушливый жар. Его соседство было мучительно двум несчастным неграм, прижавшимся к решетке и жадно вдыхавшим свежий воздух. При виде господина они бросились по обе стороны изваяния бога и схватили длинные цепи, прикрепленные к его рукам. В эту минуту вошел Таадар, запев какой — то дикий мотив, и бросил принесенное тело на колени колосса. Негры тотчас же потянули цепи. Бронзовое брюхо медленно открылось и выбросило сноп пламени. Легкий человеческий груз согнулся и исчез в раскаленной бездне. Затем отверстие закрылось.
Мудрец сошел с лестницы и, обнявшись с Хоремсебом, поздравил его с принятием эликсира жизни, затем вернулся в павильон, а князь занялся приведением всего в порядок. Негры снова были посажены на цепи. Сюда им приносили пищу раз в восемь дней, но так же как всем, им отрезали языки, и несчастные служители не могли выдать отвратительных мистерий. Странные и молчаливые стражи, они бодрствовали около жестокого Молоха, который насмешливо проник и основался в Мемфисе, этом центре высшего знания, изящной и утонченной цивилизации Египта.
Два дня спустя Хоремсеб пришел навестить своего учителя.
— Мне нужно поговорить с тобой о многих важных вещах, Таадар. Во — первых, после восьмимесячного поста, который предшествовал принятию эликсира жизни и вечной юности, разрешаешь ли ты мне снова наслаждаться материальными удовольствиями?
— Да, сын мой, в течение трех месяцев ты можешь пользоваться всеми радостями, которые дает жизнь здоровому человеку твоего положения и твоих лет. Но помни, если ты желаешь видеть будущее, ты должен снова подчиниться десятимесячному самоотречению, так как только перед бесстрастной душой раскрывается неизвестное и только тело, закаленное и очищенное постом и воздержанием, делается способным созерцать невидимое.
— Я буду повиноваться и подчинюсь всему, так как хочу знать свою судьбу, готовящую мне бессмертие, — сказал мрачно Хоремсеб. — Достигнув вечной жизни, не увидим ли мы, как перед нашими глазами будут развертываться бесконечные циклы веков? Может быть, когда последняя династия фараонов угаснет, когда судьбы мира будут близки к исполнению, мы все еще будем жить, неуязвимые для бедствий смертных и избегнувшие сорока двух ужасных судей, возвышающих сердца людей. Блестящее будущее! Чего нельзя перенести, чем нельзя пожертвовать, чтобы раскрыть себя, чтобы знать, чем мы будем и как будем жить, когда тысячи поколений будут покоиться в земле?!
Произнося эти слова, он воодушевился, лицо его приняло экзальтированное выражение. Таадар слушал с гордой улыбкой. Со сверкающим взором он поклонился и прошептал отрывистым голосом:
— Да, о чем ты мечтаешь — исполнится! Мы будем жить вечно, и будущее раскроет перед нами свои тайны. Во время моих последних молитв сам Молох сообщил мне, что тронутый нашими молитвами и постоянными жертвами, он соглашается быть нашим покровителем.
Бледный и дрожащий, Хоремсеб отступил назад.
— Ты видел бога? Какой у него вид?
— Рост его ужасной величины. Вокруг него развевается зеленоватый плащ, изборожденный пламенем. Огромные черные крылья его возносятся к небу, как облака. Лицо было закрыто покрывалом, а голос похож на свист бури, смешанный с треском огня. И такое — то ужасное божество обещало мне свою помощь.
— Счастлив ты, Таадар, великий по знанию и заслугам, если такой бог покровительствует тебе. Я останусь твоим верным учеником и не изменю ни тебе, ни богу. А теперь выслушай меня и скажи, одобряешь ли ты то, что я хочу сделать. Я хочу отправиться в Фивы и провести там время свободы, которое ты даешь мне. Для поездки у меня есть две причины. Во — первых, настоятельная необходимость посетить Хатасу и поднести ей приветственные дары с ее восшествием на престол. Для члена царского дома я и так слишком долго медлил. Другая причина — та, что, по сведениям Хапзефа, почти наверняка можно сказать, что презренная Нефтиса скрывается в столице. Мое пребывание в Фивах даст мне возможность, не привлекая к себе внимания, сделать необходимые распоряжения, чтобы найти эту девушку, отнять у нее украденную амфору и навсегда закрыть ей рот.
— Твое намерение благоразумно, сын мой, и я вполне одобряю его.
— Само собой, что в мое отсутствие ты останешься здесь полным хозяином и тебе будут повиноваться, как мне самому. Теперь последний вопрос. Я давно уже знаю через верного Хапзефа, что обо мне ходят подозрительные слухи, и что жрецы Мемфиса считают меня нечестивым. Их подозрения и ненависть могут возбудить недоверие двора и повлечь за собой еще более неприятные последствия. Чтобы положить конец этой болтовне и удовлетворить касту жрецов, я хочу перед своим отъездом принять участие в большой религиозной процессии и совершить торжественное жертвоприношение на гробнице отца. Не оскорблю ли я этим Молоха?
