Мать с отцом встретили нас в Большом зале. Увидев меня, мать вскрикнула и, сжав меня в объятиях, принялась осыпать поцелуями.
— Мутноджмет!
Отец улыбнулся и поцеловал меня в щеку.
— Ты хорошо выглядишь.
Он повернулся к Ипу:
— И ты тоже.
— Расскажи нам обо всем! — воскликнула мать.
Ей хотелось знать все сразу: как я живу, что из себя представляет мой дом, был ли полноводен Нил в нынешний сезон роста. Пришел Тутмос, прослышавший о моем прибытии, и низко поклонился мне:
— Госпожа, о которой до сих пор говорит Амарна.
Он улыбнулся:
— И Ипу, лучше всех умеющая наводить красоту. Всем не терпится увидеться с тобой.
Ипу хихикнула:
— Что, у них нет другой пищи для сплетен?
— Только Арена фараона.
Я быстро взглянула на отца, и он уныло произнес:
— Это его новый дар народу.
Я застыла посреди Большого зала Амарны.
— Но ведь строителей больше нет!
Отец приподнял брови:
— Поэтому он нанял нубийцев.
— Чужеземцев? Чтобы они работали бок о бок с солдатами?! — Я была потрясена. — Но ведь среди них могут быть лазутчики!
— Конечно могут, — согласился отец. Мы двинулись в Зал приемов. — Но Панахеси убедил Эхнатона, что если он наймет нубийцев, то получит Арену быстро и задешево.
— И ты это допустил? Неужто Тийя не могла попытаться остановить его?
Мать с Тутмосом мрачно переглянулись.
— Тийю изгнали из дворца, — сказал отец. — Она находится в твоем особняке.
— В качестве пленницы? — Мой голос разнесся по коридору, и я заставила себя говорить потише. — Как пленница в городе собственного сына?
Отец кивнул:
— Панахеси убедил Эхнатона, что его мать опасна и что, если дать ей такую возможность, она снова займет трон.
— А Нефертити?
— А что могла поделать Нефертити? — спросил отец.
Мы дошли до Зала приемов. Он повернулся ко мне и предупредил:
— Когда войдешь — не удивляйся.
Стражники отворили дверь и низко поклонились нам, а глашатай объявил придворным о нашем появлении.
На слугах были золотые пекторали и браслеты из золота и лазурита. Женщины, сидящие вокруг Нефертити, словно изваяния, были облачены в одеяния, сплетенные из бус, и ни во что более. Они играли на арфах, сочиняли стихи и смеялись. Почти достроенная Амарна сверкала, словно драгоценный камень. Я была потрясена. Я вошла в зал и почувствовала себя иноземцем в чужом краю.
— Мутни!
Нефертити помогли подняться с трона; она спустилась с помоста и пошла мне навстречу. Я вдохнула знакомый аромат ее волос и вдруг поняла, как сильно соскучилась по сестре.
Сидящий на помосте Эхнатон кашлянул.
— Рад тебя видеть, сестра, — поприветствовал он меня.
— Всегда приятно очутиться в городе фараона, — произнесла я без всякого выражения.
— Потому-то ты так стремительно убежала в Фивы?
Двор притих.
— Нет, ваше величество. — Я улыбнулась самой любезной из своих придворных улыбок. — Я убежала, потому что думала, что мне грозит опасность. Но конечно же, теперь, в объятиях моей сестры, все эти страхи развеялись.
Эхнатон побагровел от гнева, но Нефертити так посмотрела на мужа, что он съежился на троне. Я уже не была той девочкой, которая убегала в Фивы. Я теперь была замужней женщиной.
Молчание, царившее в Зале приемов, тут же сменилось нервным гулом разговоров. Нефертити обняла меня.
— Тебе нечего бояться, — пообещала она. — Здесь мой дом. Наш дом, — поправилась она.
Нефертити взяла меня под руку, и на глазах у всего двора мы двинулись к двустворчатым дверям Зала приемов. Сестра прижалась щекой к моему плечу; я чувствовала взгляд Эхнатона, сверлящий нам спины.
— Я знала, что ты приедешь. Знала, — торжественно произнесла Нефертити.
Придворные двинулись за нами по сверкающему коридору, смеясь и переговариваясь, а отец заговорил с фараоном:
— Ваше величество, пришло известие о появлении хеттов в Миттани.
Но Эхнатон не желал слушать подобные новости.
— Все уже улажено! — огрызнулся он.
Нефертити обернулась, и фараон тут же заставил себя успокоиться и нервно рассмеялся:
— Твой отец думает, что я недооцениваю силу хеттов.
Мы вошли в Большой зал. Нефертити отрезала:
— Мой отец любит тебя. Он пытается защитить нашу корону!
— Тогда почему он думает, что я менее могуществен, чем Суппилулиума? — заныл Эхнатон.
— Потому что Суппилулиума алчен, а ты служишь людям и славе Атона и не стремишься к другой жизни.
Они поднялись на помост, а я заняла свое старое место за царским столом, между отцом и матерью.
— О, блудная овца вернулась, — заметила Кийя и посмотрела на мой живот. — И как, не суягная?
— Нет, как и ты. — Я понизила голос. — Я слышала, фараон теперь посещает твои покои всего дважды в год. Это правда?
Одна из дам Кийи поспешно произнесла:
— Не слушай ее. Пойдем.
И они двинулись прочь поприветствовать гостей.
— Ну так расскажи же нам про Фивы, — весело попросила мать.
— И про Уджаи, — добавил отец.
Я сообщила, что Уджаи стал толще, чем был во времена отцовского детства.
— Нет, он всегда был крупным, — сказал отец. — А теперь он, значит, сделался землевладельцем. — Он одобрительно кивнул. — Уджаи неплохо устроился. А дети есть?
— Трое, — ответила я. — И жена из Миттани. Она готовит окуня с кумином, и Бастет, возвращаясь из их сада, всякий раз чихает.
Мать рассмеялась. Я и забыла, как чудно звучит ее смех.
— А твой дом?
— Он — мой. — Я довольно улыбнулась. — Мой и ничей больше. Мы посадили сад и ждем в пахоне урожая. Ипу обустроила для меня отдельную комнату, в которой я могу работать, а Нахтмин пообещал присмотреть за садом до моего возвращения.
Мать сжала мою руку. Вокруг играла веселая музыка.
— Боги благосклонны к тебе, — сказала она. — Всякий раз, когда я плачу, твой отец напоминает мне, что ты обрела то, чего всегда желала.
— Да, мават. Я жалею лишь об одном — что мы так далеко друг от друга.
Я растерла ступни Нефертити кокосовым маслом, втирая его в ее маленькие шершавые пятки, пока она лежала в ванне.
— Ты что, целыми днями ходишь босиком? — спросила я.
— Когда могу — да, — призналась она, потягиваясь. Большая медная ванна была установлена в царских покоях. От воды пахло лавандой. — Ты не представляешь, каково это — носить ребенка, — пожаловалась Нефертити.
Наши взгляды встретились, и Нефертити поспешно села.
— Я не хотела! — быстро сказала она.
Я снова принялась втирать масло ей в ступню.
