здоровью и возможности зачать дитя?! Это настоящее злодеяние! — Почти кричал он.
Но я не отступала, объясняя ему, что как мне в темнице эти дни пережить!
— Нет, нет и нет! Удумала! Тряпок тебе принесу, мыла, Фир воду будет приносить — невелика проблема.
— Но мне стыыдно, — почти плакала я.
— Эх, горемычная, мне тоже стыдно такие речи не со своей женой вести, но то, что ты хочешь делать, противно Единому и его законам, а потому не проси меня — с отваром тебе не стану помогать, а все остальное — устрою.
Мне ничего не оставалось, как смириться и приготовиться терпеть позор, когда придут регулы. На Фира уж и не знаю, как смогу взгляд поднять, ведь это ему придется приносить и уносить лохань и использованную воду.
Как нелегка женская доля, сидишь израненная в темнице, впереди неизвестность, и вдобавок приходится переживать, как регулы пережить.
А еще я много думала о ритуале и о том, отзовется ли кто на него. Умирать не хотелось, но и попадать во власть незнакомого мужика тоже было неохота.
Про первую ночь, к тому же еще и с кашмирцем — и подумать страшно. Да и мало что я знала: ни сестры, ни матушка не делились со мной этой наукой по известным причинам, а подруг у меня не было. Все мои знания — то, что краем уха слышала из разговоров замужних сестер между собой.
Одно благо, что удар у меня поставлен, и, если что, я не буду совсем уж беспомощной. Хотя те воины-кашмирцы, которых мне довелось увидеть, все до одного были выше и крупнее наших мужчин, и мне с ними не по силам тягаться, но ведь и необязательно, что на зов моей крови придет сильный воин, может, будет обычный мужик.
Ни Фира, ни лекаря не смущала моя внутренняя сила, которую они называли «сильной кровью», что меня до сих пор удивляло. А значит есть надежда, что и мой, как говорит Фир, назначенный от меня не откажется, хотя я сильно не надеялась.
Сорок плетей — и для мужика может быть смертельно. Я плетьми, конечно, никогда не получала, только от матушки прутиком по ногам да по рукам в детстве за шалости, но догадаться, какая это боль — немудрено.
— Завтра утром поедем в храм, — однажды сказал Фир, передавая мне воду, хлеб и кусок сыра на ужин, — небось, заждалась ты этого дня?
— Да что там ждать? — ответила ему. Хотя в душе теплилась робкая надежда, что это не конец и на новом месте моя жизнь может сложиться лучше, чем на родной земле.
Я уже давно не сторонилась своего сторожа. Весь этот месяц Фир, хоть и сдержанно, но заботился обо мне, и, по правде сказать, здесь в темнице я впервые почувствовала, что я девушка, а не воин.
Ведь у себя на родине все видели во мне только необычайную силу, а за ней — совсем не видели меня, даже мои домашние. Мама меня по-своему жалела, да только в те немногие дни, что я приезжала повидаться с ними, когда у меня были перерывы в занятиях, у нее для меня всегда находилась работа потяжелее, ведь отец весь день на службе, а сыновей у нее так и не родилось, одни дочери.
В школе же и в академии среди мальчишек, я со временем стала, как одна из них, только с косой.
А вот кашмирцы на меня смотрели не иначе: как на чудную бабу, девицу, что полезла в мужские дела. И даже такие слова Фира, как «ой, дуреха» или «бедовая девка», которые он часто ронял в наших с ним немудреных коротких беседах, не вызывали во мне обиду, а напротив, непонятно почему, в груди от них рождалось тепло, так как он говорил это отеческим, сочувственным тоном.
Его рассуждения, что мне б уже «поскорее да под защиту мужа, так все и наладится» будили во мне странные чувства. После моих тринадцати лет, ни одна живая душа не считала, что мне нужна защита, и о том, чтобы позволить себе хоть иногда, но проявить слабость, я даже не помышляла.
Вся моя жизнь и ценность состояла в физической силе и успехах в военном деле, без этого меня и человеком не считали, а так — досадной ошибкой природы. И я доказывала, как могла, что моя сила — не напрасный дар, и что я буду полезна Империи не менее, чем мои товарищи по академии.
Перед сном Фир принес мне лохань с водой, чтобы обмыться перед встречей с будущим мужем. О том, что назначенных может быть больше, я даже не думала всерьез, тут хоть бы один остался — не испугался.
Я вымыла также волосы и заплела их в простую косу. Одежды на смену мне за это время никто не предлагал, только однажды, в самом начале Фир принес мне покрывало, чтобы завернуться, забрал мою форму, чтобы почистить ее, а потом вернул. А броню я свою не видела с тех пор, как ее сняли с меня сразу после битвы.
Этой ночью, как и прочими, меня мучили кошмары. Несколько раз я проваливалась в сон и несколько раз просыпалась в холодном поту от картины кровавого поля, усыпанного телами моих товарищей. Хорошо, что никто меня постоянно не стерег, клетка и так заперта, куда я денусь. Я привыкла скрывать ото всех свои страхи и слабости, а потому не хотела, чтобы кто-то знал, что я не могу спать по ночам спокойно.
Рано утром явился Фир и, с улыбкой отворяя дверь моей темницы чуть ли не пропел:
— Хорошие вести! Вчера вечером я столкнулся с одним из наших, который позавчера ездил по поручению сотника в храмовый город, и там все только и толкуют, что назначенный ждет свою деву! А ты боялась, что ни один не захочет тебя взять!
— Так, может, то не меня ждут?
— А кого ж еще? Тот городок маленький, ритуалы проводят нечасто, да и если б другой кто был, они бы сразу с ней повстречались, это тебе, бедовая, положено в темнице жениха дожидаться. А им сюда нельзя, военные стоянки — не для посторонних. Ладно, на вот поешь поскорей и скоро поедем.
— Ты меня повезешь?
— Я и Каур, — невесело ответил Фир. — Выпросил он у сотника быть исполнителем твоего наказания, и тот ему позволил ради его убитого брата. Несладко придется твоему мужу, надеюсь, спина у него крепкая.
Я не знала, как мне относиться ко всему,
