картину, чтобы показать любителям искусства старые заплаты. Для наглядности сковырнул скальпелем кусочек бархата и объявил, что в дальнейшем придется механически удалять всю тканевую вставку, а затем склеивать нити прорыва.
— Не могу на это смотреть. — Ник, которого совершенно не смутил мой маневр, придвинулся еще ближе и встал за левым плечом, как опытный дьявол-искуситель. — Разве со старинными вещами так можно? Их потрепанный вид, как по мне, тоже представляет ценность, согласна?
— Не согласна, — прошипела я, раздраженная не столько отвлекающей болтовней, сколько дыханием мужчины на своей щеке.
— А почему? — с поистине детским любопытством поинтересовался Никита, на что я смогла лишь недовольно поджать губы. — Не, серьезно, почему? Ну правда, ответь почему, а?
— Просто смотри! — шикнула в ответ и сделала вид, что не слышу ничего вокруг, кроме плавной речи музейного работника.
— Следующий этап — процесс расчистки, — вещал он, водя по холсту ватной палочкой. — Для каждой картины делаются пробы и подбирается свой растворитель. Часто требуется убрать старый лак, иногда — надлаковые и подлаковые записи, не повредив при этом авторский красочный слой. Желтизна, которую вы видите, возникла из-за поверхностных загрязнений. Это никотин, пыль, грязь. Когда мы их уберем, то увидим настоящий портрет, написанный художником.
Не обращая внимания на замерших в восхищении зрителей, реставратор продолжал ловко протирать холст ваткой, смоченной в чудесном растворе. С каждым движением его сухопарой руки, сопровождаемым монотонными объяснениями, миру открывалось нечто новое, спрятанное за налетом лет. Кожа юной красавицы постепенно светлела, обретая приятный глазу холодный оттенок, а на щеках, словно по волшебству, проступал румянец. Несколько мазков по синему платью показали, что и его красота скрыта временем, лишившим берлинскую лазурь своей истинной глубины и выразительности.
— Ого, а он крут.
— Я же сказала, это нужно просто увидеть, — не без самодовольства прошептала на ухо впечатленному мужчине, но в следующий миг, опомнившись, дернулась в сторону, нервно добавив: — И прекрати ко мне прислоняться, пожалуйста.
Над головой раздалось фыркание. Ник отступил назад, а я зябко поежилась: вдали от его дыхания и приятных, хоть и смущающих касаний сразу стало прохладно.
— Эх, хороша! — Совсем не тихий возглас Ника, прозвучавший как гром среди ясного неба, заставил окружающих дружно повернуть головы к нарушителю порядка, а меня покраснеть до корней волос. — Девушка на картине. Ну не прелесть ли?
— Хм, пожалуй, соглашусь, — отреагировал на выходку посетителя пожилой реставратор, невозмутимость которого, казалось, способна пошатнуть только подмигивающая Сикстинская Мадонна.
— Вот, вы сами сказали, что она чудесна, — продолжил Никита таким тоном, будто подловил собеседника на лукавстве. — Зачем тогда краски? Со снятым слоем грязи — хорошо, соглашусь. Но закрашивать вот эти точки белые…
— Места утрат, — подсказал нужный термин мастер, в отличие от меня не теряя олимпийского спокойствия.
— Вот их, да… — подхватил Ник, пока я мысленно взывала к его совести, но фотограф, видимо, не владел телепатией, а потому увлеченно продолжал: — Это ведь, как ни крути, добавление чего-то нового. Краски-то у вас не девятнадцатого века, и наносить вы их будете своей рукой, а не кистью… как бишь его…
— Иоганна Хубера, — вновь пришел на выручку лекарь старины, пока я пыталась справиться с нервным тиком, а люди вокруг принялись шушукаться и коситься на музейного смутьяна.
Возможно, еще не потерян шанс, способный устыдить Никиту. Да, знаю, этот шанс ничтожно мал, но ведь он есть?
— Хубера, да! — воскликнул Никита, разрушая мои зыбкие надежды и вызывая новую волну шепотков. — Вот что интересно: как только вы внесете в картину свои правки, она ведь станет не только его, но и уже немножко вашей. Что вы на это скажете?
— Скажу, что отчасти вы правы, молодой человек. — По лицу мастера скользнула снисходительная улыбка. — Мы стараемся работать с живописью как можно деликатнее, вмешиваясь только там, где это необходимо для восстановления авторской задумки. Если бы не этот труд, вы бы сейчас не любовались шедеврами прошлого, а смотрели бы на облупленные холсты, силясь понять, что же так удивляло современников… скажем, Эль Греко. Вы, конечно, хорошо знакомы с творчеством Эль Греко? Что скажете?
Хитрый прищур реставратора, с которым он задал последний вопрос, не оставлял сомнений в его отношении к оппоненту. На краткий миг мне даже стало немного жаль Никиту. Ровно до того момента, пока он не произнес, для убедительности ткнув в меня пальцем:
— Моя подруга как раз собиралась провести для меня экскурсию и во всех подробностях рассказать об этом удивительном художнике!
Воздух, в порыве возмущения набранный в грудь, встал поперек горла, из-за чего я натужно закашлялась. Прикрывая рот рукой, с трудом просипела извинения и спешно покинула комнату. Там остановилась и прикрыла глаза, чтобы успокоиться и выровнять дыхание, но голос, раздавшийся совсем рядом, свел на нет все мои старания.
— Постучать по спинке? — Еще до того как я успела отказаться, несколько осторожных, но увесистых шлепков выбили из меня воздух. — Ну как, полегчало?
— Нет, не полегчало! — заявила я, хотя кашель чудесным образом прекратился, дав возможность выплеснуть на мужчину накопившееся недовольство: — Я весь день работала со школьными группами, для которых Рафаэль — это одна из черепашек-ниндзя. Потом отбарабанила вечернюю программу, развлекая посетителей в свой собственный праздник. Пожертвовав поездкой в планетарий, куда уже почти год мечтаю выбраться, пошла на мастер-класс по реставрации, а в результате терплю глупые выходки человека, привыкшего забавляться за чужой счет. Хочешь экскурсию? Хорошо, ты ее получишь! Иди за мной!
С несвойственной мне решительностью я направилась в зал, в этом году собравший в себе шедевры крупнейших галерей мира. Кипя негодованием, даже не стала оборачиваться, чтобы проверить, следует ли за мной притихший мужчина.
— А вот и пресловутый Эль Греко! — торжественно объявила я, еще на подходе к «Страстям Христовым», временно перекочевавшим сюда из музея Прадо, и издевательски добавила: — Если видишь на картине изможденного бородатого человека, это его работа.
— Ага, а почему здесь бороды нет? — уточнил Никита, вплотную подойдя к висящему на противоположной стене изображению Святого Себастьяна, любезно предоставленному Эрмитажем.
— Потому что это Тициан! И так уж повелось, что на его полотнах люди не изможденные, а страдающие.
— Хм, на соседней картине мужик вроде ничего, держится. Хотя жизнь его, конечно, потрепала.
— Никита, это Рембрандт. — Я нахмурилась, силясь понять, издевается фотограф или правда воспринял мои слова всерьез. — Мастер света и тени души человеческой.
— Да я ж разве спорю?
— Тогда убери мнение со своего лица, — посоветовала я в пылу эмоций, невольно скопировав мамину речь, и с запозданием прикусила язык.
— Понял, сделал, — кивнул Ник, до того как я успела извиниться за
