тихий нейтральный человек без длинных ног и без этой майки, который не поет в душе и встает с первого будильника.
Вечером соседка снова проверяла тетради. Я сидел на кухне, пил кофе и читал. Потом за стеной раздался смех. Она явно наткнулась на что-то совсем уж выдающееся в чьем-то сочинении. Смех был негромкий, абсолютно непосредственный смех человека, которому никто сейчас не смотрит в лицо и который поэтому не контролирует реакции.
Я поймал себя на том, что слушаю. Встал. Лег на пол. Еще сорок отжиманий.
Это будет проблема , – думал я, считая. –Это уже проблема. Это проблема, у которой наверняка есть имя, рыжие волосы, длинные ноги, идеальная грудь и три будильника, а еще она живет за стеной, и ничего с этим не сделаешь.
Двадцать. Двадцать один. Двадцать два.
За стеной она говорила что-то своему Соколову про Наполеона – с таким личным разочарованием, как будто Соколов и Наполеон были знакомы и первый подвел второго непосредственно.
Тридцать восемь. Тридцать девять. Сорок. Встал, умылся холодной водой, посмотрел на себя в зеркало.
– Макаров, – сказал своему отражению вслух, – ты прошел семь месяцев в таких условиях, о которых не принято рассказывать. Ты справлялся с вещами, которые большинству людей и в голову не придет себе представить. Ты взрослый мужик тридцати восьми лет с выдержкой и здравым смыслом.
Отражение смотрело на меня с умеренным скептицизмом.
– Это просто соседка, – добавил.
За стеной она засмеялась снова. Вернулся на кухню, долил кофе и открыл блокнот на новой странице. Написал сверху: «Правила» – и долго смотрел на пустой лист.
Потом написал единственный пункт:«Не смотреть на соседку».
Подумал.
Дописал:«Совсем».
Глава 3
Глава 3
В среду утром я познакомилась с соседом.
Точнее, не познакомилась – просто столкнулась у почтовых ящиков, перекинулась с ним парой слов и ушла. Но то, что я при этом увидела, занимало меня следующие двое суток с такой настойчивостью, какую я обычно проявляю при подготовке к открытым урокам и выяснении отношений с управляющей компанией.
Дело было так. Я выскочила за счетами – быстро, на тридцать секунд, в том, в чем ходила дома: в шортах, майке, очках, с пучком набекрень. Выскочила – и нос к носу столкнулась с мужчиной, который в этот момент поднимался по лестнице после явно пробежки.
Вот это , – успела подумать я в первую секунду, –определенно не аспирант.
Высокий. Очень высокий. С такими плечами, что казалось, будто лестничная клетка стала немного меньше. В спортивной футболке, которая сидела на этих плечах так, как сидит одежда на людях, которые никогда в жизни не задумывались о том, как она на них сидит, – то есть безупречно и без малейших усилий.
Темные волосы, короткая щетина, взгляд человека, который привык смотреть на местность и сразу понимать, что с ней делать. На меня он посмотрел примерно так же. Спокойно, быстро и как-то очень внимательно – за одну секунду, как будто провел инвентаризацию и занес результаты в личное дело.
Я почувствовала, что шорты у меня короткие. Хотя они всегда были короткими, и раньше меня это не беспокоило.
– Вы сосед? – спросила, потому что нужно было что-то сказать.
– Да, – ответил мужчина.
– А, – сказала я.
Забрала из почтового ящика счета, поднялась к себе. Закрыла дверь. Встала в коридоре.
Ему лет тридцать пять. Или сорок. Или где-то между. Щетина. Плечи. Взгляд как у человека, которому задают вопросы только по делу.
Пошла пить чай и думать о своем.
Думать не хотелось.
Весь день в школе я была рассеянной, не то чтобы катастрофически, но Ворошилов на пятом уроке с нездоровым интересом уточнил, все ли в порядке с Марией Юрьевной, потому что она уже дважды назвала его Семеновым.
Я ответила, что все отлично, и задала Ворошилову вопрос по двадцать четвертому параграфу, от которого он не мог оправиться до конца урока. Педагогическая справедливость была восстановлена.
Вечером я слышала соседа за стеной, это были тихие, четкие звуки чьей-то очень организованной жизни. Никакой музыки. Никаких разговоров по телефону. Ни малейшего признака хаоса.
Не аспирант , – снова подумала я. –И не программист. У программистов бывает хаос. Этот – нет. Этот – военный. Или полицейский. Или кто-то, кто привык, что вокруг него все стоит по стойке смирно.
Легла спать и строго сказала себе, что сосед – это просто сосед. Человек за стеной. Абстрактная соседская единица без имени и истории. Меня это не касается.
В четверг я его не видела. В пятницу тоже – до определенного момента.
Утро началась нормально. То есть с трех будильников, что само по себе уже не норма, а сложившаяся традиция, с которой я живу в мире, пусть и без взаимной любви.
В школе был сложный день: два контрольных, методическое совещание, на котором завуч Людмила Аркадьевна объясняла нам важность индивидуального подхода голосом человека, не допускающего никакого индивидуального подхода к своей речи.
Домой я вернулась в половине седьмого, пообещала себе горячий душ, горячий чай и полное отсутствие умственной деятельности на ближайшие два часа.
Душ был горячим. Душ был прекрасным. Я стояла под водой минут пятнадцать, думала о том, что жизнь, несмотря ни на что, содержит в себе маленькие безусловные удовольствия, и мысленно перечисляла их: горячий душ, пятница, завтра не вставать в шесть сорок семь, окно на кухне сегодня открылось со второй попытки.
Потом выключила воду, потянулась к полотенцу.
Полотенце было, отодвинула шторку, взяла его, обернулась – и вот тут с той стороны стены раздался звук. Сначала тихий, потом нарастающий – такой низкий, тревожный гул, как будто что-то очень старое и очень большое наконец приняло решение, которое вынашивало много лет.
Потом стена между моей ванной комнатой и соседской, издала короткий выразительный треск.
И рухнула.
Не вся – это было бы слишком. Рухнул кусок примерно от пола до потолка, полметра шириной, с грохотом, с облаком штукатурной пыли, с обломками старого кирпича, которые разлетелись по кафельному полу, и если бы я не была еще в ванной, то они меня могли покалечить.
Я стояла и смотрела.
Пыль оседала медленно, торжественно, как в кино – в тех сценах, где после взрыва герой стоит посреди руин и осознает масштаб произошедшего.
Масштаб произошедшего осознавался постепенно.
Сначала я увидела кафельную плитку с той стороны – голубую, в мелкий цветочек, явно ровесницу дома. Потом – ноги. Потом
