то время как кто-то другой навсегда замирает в круге жизни. Исчезает. Просто перестает существовать. Его мысли, незаконченные дела, несказанные слова, забытые утром. Не отмененные свидания или важные встречи. Они оставляют так много после себя, а для мира — это ничто.
Только для тех, кому ты и был миром, это что-то значит.
Врачи ошибаются… А что скажут завтра мне?
Когда я вхожу в квартиру, я по-прежнему не желаю делиться предположениями с мужем.
Зря расстроить? Отвлечь от написания книги?
Нет. Это может быть напрасными словами. А завтра я приеду и скажу, что врач просто ошибся?
Не-а.
Маме я тоже ничего не отвечаю по делу.
Лишь лгу о том, что лаборатория не успела выгрузить данные анализов.
Вечером лежа в кровати в обнимку с Андреем, я слушаю его спокойный, порой хаотичный голос. Он делится впечатлениями. Рассказывает о выставке, куда нас зовут через неделю. Дальше презентация от издательства нового автора, куда мы, разумеется, тоже идем.
Планы. Сплошные планы на жизнь.
Я не могу взять и все это оставить.
«Ты слышишь, вселенная? У меня просто до хрена дел, прости».
Собственная мысль вызывает улыбку. Затем смешок. И в итоге я смеюсь как раз в тот момент, когда муж рассказывает что-то смешное.
А я возомнила себя создателем мира, лежа в кровати.
Утро не приносит удовольствия.
Пока Андрей еще спит, я выползаю из-под одеяла. Отказавшись от завтрака, я готовлю его любимому. Собираюсь и еду в больницу, заранее сняв все украшения и сложив во взятый с собой маленький мешочек для ювелирки. Я так же отказываюсь от любых металлических вещей в одежде. И беру с собой сменную.
Провожу я в клинике много времени, заранее отпросившись с работы.
Потом три часа на ожидание результатов. В это время я ем. Гуляю по территории больницы. Заглядываю в местную библиотеку и читаю в ней же какие-то книги. Понятия не имею, о чем они были. Потому что каждое прочитанное мной слово вылетало из головы тут же, как только я переходила к следующему.
Ровно в двенадцать меня пригласили в кабинет.
— К сожалению, все опасения подтвердились, — вот это я запомнила четко.
Там были еще отдельные слова. Фрагменты. Калейдоскоп слов. Ненужных мне слов. Тех, которые я не понимала из-за их сложности.
Когда я приехала домой, то внутри меня что-то уже было надломлено.
— Виорика? — послышался голос мужа.
Счастливый.
Он мчался мне навстречу и, подхватив на руки, стал кружить.
— Тридцать страниц, детка. Все получается. Слышишь? Я начал писать… И это будет гораздо больше, чем моя первая книга. У меня получилось почувствовать. У меня все получилось.
Я смотрела на него и собственные слова терялись на фоне его обретенной радости. Первой за четыре года.
— Молодец, — наконец сказала. — Господи, я так тобой горжусь. Так горжусь…
Моя улыбка живет на губах до тех пор, пока он не уходит в свой кабинет. Затем она оседает горьким привкусом на душе.
Глава 4
Провалявшись до самого вечера на диване, я не смотрела ни одного кадра фильмов, что шли один за другим.
Зато память бурлила, словно лава. Точечно, словами, передавая всю суть этого дня.
Мне ведь еще даже двадцати восьми нет. Как такое возможно? И ладно бы шанс на операцию, шанс хоть на что-то… А у меня нет ни того ни другого.
Отсюда я вспоминаю редкие помутнения в глазах. Светобоязнь. Боли, которые вспышками накрывают.
И что делать? Что вообще делают люди, которым отводят на жизнь не больше года?
Лезть на форумы было страшно. Сейчас, пока я не проговорила ничего вслух, это казалось далеким. Но как только скажу… как только… Все сразу превратится в реальность.
В дверь стучали и звонили, а я не хотела шевелиться. Только тот факт, что это, скорее всего, мама, и она поднимает этот шум, который помешает мужу, я вскочила и побежала на выход.
— Наконец-то. Виорика, ты не можешь так со мной поступать.
Она дышала так, будто из своего района шла сюда пешком или бежала.
— Ну чего ты панику навела, мам?
— Панику? Ты пошла в больницу…
— Ш-ш, мам, пожалуйста, — тут же хватаю куртку и открываю дверь, чтобы мы вышли.
— Ты не сказала Андрею?
— Нет. Пошли.
Когда мы оказываемся на улице, я веду маму к детской площадке, потому что там сейчас пусто, а лавочки у дома заняты.
Мама садится, а я не нахожу себе места.
— В чем дело, Вика?
Господи, вот как ей сказать обо всем? Она забрала меня из детдома двадцать лет назад, когда мне едва исполнилось семь.
Это был патронаж. Затем… она дала мне фамилию, отчество.
Они с папой дали мне семью, и я ни разу за эти годы не почувствовала себя чужой, неродной.
А теперь я должна сказать, что ее дочь умирает.
Мама смотрит на меня с напряжением, и когда я останавливаюсь, из ее глаз уже вытекают слезы.
— Говори же…
— Мам, — пытаюсь предать голосу твердости, но это сделать сложно, когда в горле камень давит. — Мне МРТ сделали, у меня опухоль головного мозга. Неоперабельная и злокачественная.
Сую руки в карманы и пожимаю плечами, не зная, что еще добавить. В грудной клетке все взрывается и горит, еще чуть-чуть — тресну пополам.
Мама смотрит на меня еще несколько секунд, затем встает и, подойдя, хватает за плечи тряся.
— Ты что такое говоришь, Виорика? Ты… Нет… Какая еще опухоль? Дочка… С ума сошла?
— Мам…
— Нет, — кричит мне в лицо, словно злится. — Я им устрою там всем… Нет, сказала.
Становится больно за ее печаль, да за все подряд больно… Обнимаю ее и подвожу к скамье, затем сажусь рядом и жду… Когда слезы прекратятся у нее и у меня… Когда наступит новая минута, которая не будет причинять столько же боли.
Мама плачет, задавая вопросы в пустоту. Потому что я не смогу ответить ей: «Почему же все так?» или «Откуда это на нашу голову».
Парадоксально звучит — на нашу голову.
Когда запал сходит, мама сидит и смотрит прямо.
— Мне жаль, — говорю ей, рассматривая, нуждающиеся в коррекции ногти.
Почему-то именно эти слова сейчас хотелось произнести. Но на самом деле, за что мне жаль? Что я получилась с дефектом? Что ей не повезло удочерить такого ребенка?
Маме такое сказать не могу. Слишком жестоко, но подумать… подумала.
Наверное, поэтому — мне жаль.
— Жаль? — переспрашивает, слегка опешив.
— Ага.
— А мне? Думаешь, матери не жаль? Думаешь, она бы не хотела поменяться местами
