с головы, но телефон выскальзывает из рук. Падает на кровать, Вицык прыгает мне на плечо, пытаясь поймать Торпеду, я пищу — ленточки начинают развязываться и пружинки волос падают на нос.
Господи ты боже мой.
Хаос с прямом эфире.
Заставка к фильму про «Наташу с белочкой».
Я даже не удивляюсь, когда слышу смех. Меня скорее настораживает собственная реакция на этот глубокий настоящий мужской рокот, от которого волоски на руках становятся дыбом.
— Значит, не соврала про белочку, — говорит Валерий, когда я, кое-как приведя в порядок волосы, возвращаюсь в кадр, красная как помидор.
— Я никогда не вру, — бурчу, наконец-то ловя Торпеду и ссаживая ее рядом на подушку, откуда она моментально снова улетает, оставив Виски ловить только маленькую вмятину. — Я вообще-то еле уснула.
— Кот хулиганит что ли?
— Нет, кран. Капает. — Сама не знаю, зачем я это сказала. Наверное, сработал защитный механизм «учительница в режиме жалобы».
Валерий внезапно становится серьезным. Хмурится, глядя куда-то в сторону.
— Капает — это плохо. Уплотнитель сдох, скорее всего.
— Я разберусь, — быстро говорю я, смущенная его вниманием к такой мелочи.
— Ладно, Белочка. Связь падает. — Валерий снова смотрит прямо на меня. Без улыбки, хотя где-то в уголках его глаз как будто остались отголоски смеха. Но взгляд у него все равно такой… что хочется поправить волосы. Не делаю этого потому что все равно ничего принципиально не изменится — я и так выгляжу как Баба Яга от Дисней.
— Тебе идут эти… штуки на голове. Забавные.
— Это для кудрей! — зачем-то оправдываюсь я.
— Понял. Спокойной ночи. Присматривай за белым.
Экран мигает и гаснет.
Я сижу в абсолютной тишине. Торпеда снова планирует с карниза, устраивается у меня на плече и начинает деловито чистить мордочку. Вицык прижимается животом к матрасу и начинает ползти, все еще не теряя надежду однажды ее поймать.
А я смотрю на черный экран телефона и чувствую, как мое сердце выстукивает какой-то совершенно не педагогичный ритм.
Глава третья: Валерий
Горы не прощают суеты. Здесь все движется в другом темпе: ветер точит камень веками, а я должен замерить эти изменения за пару недель. Красота.
Я стою на склоне, вжимаясь подошвами ботинок в осыпь. В руках — тахеометр, на плечах — липкий пот и ответственность за то, чтобы этот чертов мост через ущелье не сложился как карточный домик через пять лет. Спина гудит, пальцы онемели от ветра, который здесь кусается даже в июле.
— Градов, база на связи, — хрипит рация на поясе, — на сегодня лимит, спускайся.
Я выдыхаю, чувствуя, как мышцы начинают ныть в предвкушении отдыха.
Спуск занимает еще час. Наша база — это три вагончика, дизельный генератор и вечное ощущение края земли за спиной. Быстрый почти что солдатский ужин и сон, потому что лезть на эту гору мне снова еще до того, как взойдет солнце.
Но сегодня есть дело поважнее, чем лишние полчаса сна — и я никогда не думал, что такое скажу, потому что поспать я большой любитель. Но сейчас, перелив кофе во флягу и нацепив парочку карабинов на моток веревки, ползу на «телефонный холм» — пятачок в трехстах метрах от лагеря, где связь иногда решает, что она существует.
Достаю телефон. Экран оживает, и на меня вываливается каскад уведомлений.
Все они — от «Белки». Я помню, что она Наташа, но ничего не могу поделать, потому что после тех ее слов в нашу первую встречу, она — Белка. Если уж совсем честно, то не будь я в таком отчаянии в тот день — ни за что бы не отдал своего кота женщине, которая вот так задвинула про белку. Но, кажется, это был первый в моей жизни случай, когда чуйка меня подвела и безумное рыже-веснушчатое существо оказалось нормальной женщиной. Если так, конечно, можно сказать о человеке, который рассказывает мне истории про цветущие кактусы. Но мне это, как ни странно, нравится. Может быть потому что рассказывает она жуть как интересно.
Я прислоняюсь спиной к холодному камню и закуриваю, щурясь на закатное солнце. В полевых условиях сигарета — это почти медитация, чтобы сбросить напряжение тяжелого дня. А сообщения от Наташи — это... я даже не знаю, как и назвать-то.
Как будто в мой пыльный, суровый мир забросили охапку полевых цветов.
«Вицык сегодня пытался охотиться на мой кактус. Кактус победил, Вицык в обиде» — и на прикрепленном фото мой белобрысый хулиган с крайне оскорбленным выражением морды.
Потом видео, где Виски смотрит передачу про рыбалку и пристально водит головой, ловя каждое движение в кадре. Я невольно вспоминаю, как он однажды запрыгнул мне на колени, когда я… гммм… сбрасывал свое холостяцкое напряжение определенным образом под фильм взрослого жанра. С тех пор у меня дурная реакция каждый раз, когда его усатая морда лезет в экран, даже если там идет безобидный фильм.
Потом еще гора сообщений и фоток, и на одном из видео, где мой кот сидит на красивой лоскутной подушке на каком-то стареньком стуле, снова слышу этот негромкий раздражающий звук — кап, кап, кап…
Кран, Наташа говорила о нем еще неделю назад во время того безумного звонка.
Вообще у меня нервы как стальные канаты — по-другому с моей работой и не выгрести — но я терпеть не могу, когда в доме где-то что-то сломано. Я тогда так насмотрелся на ее смешные тряпки в волосах и на нелепых уток, что если бы не торчал на вершине мира — сорвался бы с ней и сам бы затянул проклятую гайку. Хотя, скорее всего, дело не только в прокладке, и нужно перебирать весь кран. А еще лучше — заменить его к хренам.
Я затягиваюсь и вспоминаю Машку, с которой мы в разводе лет шесть. Или уже семь?
Смотрю на свои покрытые ссадинами и мозолями руки — и последний разговор с женой, когда она орала мне в лицо, что толку с моих рук, если я не вожу ее по европам и не могу купить «Порше» (чем ей «Ниссан» не угодил — до сих пор не отдупляю). А когда женились — нам было по двадцать пять обоим, она чуть ли не молилась на то, что у меня рыки золотые и я ими заработал нам на первый взнос за квартиру.
Я морщусь, тяну еще немного дыма в легкие и мысленно пожимаю плечами.
Жена ушла, забрав все, даже мебель — мне было вообще однохренственно. Но сказал,
