очень нравится.
Я опускаю глаза, чтобы не выдать, как мне приятно это слышать.
Что за день-то сегодня. Генерал осыпает меня комплиментами.
— Вы меня вчера от стервятницы отбили. Сегодня я — вас от негодяя.
Я вообще не люблю принцип «ты — мне, я — тебе», но в данном случае я думаю, что он имеет в виду, что я поступила, как он.
— Вам вообще не кажется, — продолжет Самойлов осторожно, подбирая слова, — что мы… гармонично подходим друг к другу? Два сапога… оба в яме.
Хмыкаю. Забавное сравнение. Вот только понимая, что наш разговор заходит не туда, произношу:
— Пойдемте, я провожу вас в палату и лично удостоверюсь, что ваше состояние не вызывает опасений.
Вздыхает:
— Интеллигентно указываете на дверь?
Делаю глаза большими и честными и произношу:
— Боже упаси. Я спасаю вас снова.
Возможно, от себя самого. Мало ли чего можно наговорить на эмоциях.
Глава 5
Десять вечера. Больница затихает, превращаясь в царство теней и мерцающих дежурных лампочек.
Я сижу в своем кабинете, уткнувшись в монитор, но цифры не лезут в голову. Они расплываются, как акварель на мокрой бумаге.
Самойлов.
Вот где все мысли.
После вчерашнего спасения, после его «из-за женщины, которая мне очень нравится», в воздухе явственно повисло что-то новое и опасное. Как будто мы случайно приоткрыли дверь в комнату, куда оба боялись заглядывать, а теперь не знаем, то ли захлопнуть ее навсегда, то ли шагнуть внутрь.
Выбор — он всегда меня напрягает. Боюсь ошибиться.
Опускаю руку и нащупываю в кармане халата смятый листок с номером его телефона.
Самойлов сунул его мне сегодня утром, когда я заходила узнать о его здоровье, со словами: «На всякий случай, Любовь Михайловна. Вдруг ваш «командир отряда» снова решит провести разведку боем и вам понадобится помощь».
Клочок бумаги жжет кожу сквозь ткань.
Отдергиваю руку. Не надо было брать.
Не надо начинать то, что не начнется. Я так обожглась с Ковалевым, что не рискну снова довериться мужчине.
Ворочаю холодную кружку с чаем, который уже три часа не могу допить, и перевожу взгляд в окно. Черный питерский вечер, изредка разрываемый желтыми лучами фар уезжающих машин, и тишина.
И неожиданно в этой тишине раздается стук в дверь. Мое сердце делает глупый, предательский кульбит, боясь и желая увидеть того, о ком я только что думала.
— Войдите, — отзываюсь я и вижу своего ненаглядного пациента.
Генерал закрывает за собой дверь и останавливается на пороге. Его фигура кажется еще массивнее и притягательнее в полумраке кабинета, освещенного только настольной лампой.
— Разве вам, пациент Самойлов, положено разгуливать по отделению после отбоя? — говорю я первой, стараясь, чтобы голос звучал сухо и профессионально строго.
Он делает пару шагов вперед и останавливается перед моим столом. Свет лампы падает на его лицо, выхватывая резкие скулы, тень от длинных ресниц, седину у висков.
— Нет, — отвечает он просто. — Не положено. Но я не спал и подумал… Я узнал, что у вас дежурство и решил составить компанию.
— У нас тут не клуб по интересам, — парирую я, откидываясь на спинку кресла. — У меня работа. А у вас — режим.
— Разве в вашу работу входят ночные дежурства? — спрашивает он, и в его голосе слышится удивление.
— Заведующая отделением может дежурить ночью, если это предусмотрено ее должностной инструкцией, графиком работы или производственной необходимостью. В моем случае последний вариант, — чеканю я, словно робот.
Генерал поворачивается ко мне и опирается ладонями о край моего стола. Его пальцы — длинные, сильные, с ровно подстриженными ногтями.
— Что-то случилось?
Ухмыляюсь. Ловко он сменил тему и разговорил меня.
— У врача заболел ребенок. Я отпустила.
— Вы чудесная женщина, Любовь Михайловна, — неожиданно признается Самойлов. Его голос звучит тихо и совершенно серьезно, без намека на лесть или игру.
От этих слов у меня внутри все сжимается. Не от радости, а от боли и иронии.
— Далеко не все так считают, — вырывается у меня прежде, чем я успеваю подумать.
Генерал наклоняет голову, изучая мое лицо. Его стальные глаза становятся мягче, внимательнее.
— Вы говорите о своем бывшем? — спрашивает он, и в его тоне нет любопытства.
Я прикусываю язык. Нас опять тянет в слишком откровенное, слишком личное, а я хотела держать дистанцию. Я открываю рот, чтобы отшутиться, сказать что-то, чем можно отгородиться, но слова не идут.
Видимо, мой необычный пациент именно тот человек, которому хочется излить душу. Ведь он смотрит на меня не как на врача, а как на женщину, такую же измотанную и одинокую, как он сам. И я тоже в курсе его семейной неурядицы.
Самойлов видит мою внутреннюю борьбу, мое замешательство и отворачивается, давая мне собраться.
А я вместо того, чтобы сделать это, смотрю, как его взгляд скользит по книжным полкам, по дипломам в рамках, по увядающему цветку на подоконнике.
Затем его лицо сосредотачивается и снова становится каменным. Скорее всего, от той глубокой, замурованной боли, которую он носит в себе, как броню, и, не дожидаясь моего монолога, он начинает первым:
— Я вот жутко ошибся в выборе жены… Глупо поверил, что молодая красивая женщина может полюбить не деньги и статус, а просто меня, человека. А она, оказывается, почти сразу после заключения брака нашла себе любовника. И я был тем олухом, что разгонял тучи рогами и настраивал погоду, и не знал об этом.
Он говорит это без жалости к себе, без театральной драмы, а как сухой, лаконичный отчет о боевых потерях. Но в этой констатации фактов — целая вселенная боли от предательства, пустоты и того самого дискомфорта от «потерянного лица», которого он так боялся потерять в первый день.
Воздух в кабинете становится тяжелым. Я прямо вижу, как ему становится сложно дышать. Не физически, морально. Но генерал продолжает делиться своей болью.
Я слушаю и чувствую, как во мне поднимается ответная волна — не сочувствия, а странного, болезненного родства. Мое боль, моя обида тоже ищут выхода. Я хочу наконец вывалить их на кого-то другого, на того, кто сможет меня понять.
— А я… — начинаю говорить, и чувствую, что мой голос звучит чужим, сдавленным. — Я тащила на своих плечах дармоеда, который отлеживал бока и выносил мозг, и как дура верила, что «вот-вот он одумается и возьмется за ум». А он, оказывается, не просто был лоботрясом, но и изменщиком. Ходил по соседкам и оказывал интимные услуги.
Мы замолкаем. Два генерала на разбитом поле битвы после сражения. Его поле — развод с молодой
