женой-стервятницей, раздел имущества, юристы, бумаги.
Мое — отстаивание своих позиций и выслушивание оскорблений от негодяя бывшего.
Наши войны разные, но одинаковое послевкусие: горечь и пепел сожженных чувств.
— Выходит, у нас у обоих дыра в командном составе, — подытоживает Самойлов, и в его голосе звучит не насмешка, а констатация фактов. Как будто мы составляем сводку потерь.
— Выходит.
Он смотрит на меня прямо, не отводя глаз. В них настоящая мужская откровенность.
— Я ведь из-за нее и в больницу попал, — его губы искривляются в горькой усмешке. — Лично застал со своим водителем. Думал убью, но потом осознал, что не хочу марать руки. Давление рвануло так, что мир поплыл, а перед глазами — только их сплетенные тела на кожаном диване, который сам выбирал.
— Жутко, — выдыхаю я. — Как у вас терпения хватило не прибить ее, когда она требовала подписать бумаги?
— Перегорело, — выдыхает генерал.
— Понимаю, — произношу я и добавляю. — Еще до того, как я узнала об измене, я собралась разводиться. Устала быть и кошельком, и психотерапевтом, и уборщицей, и мамочкой для большого, вредного ребенка.
Он кивает коротко и решительно. Как будто ставит жирную точку в каком-то внутреннем отчете: «дело ясное. Оба — разбитые корыта. Оба — в осаде» и говорит:
— Мы друг другу нужны.
В его голос твердая, безапелляционная интонация, как будто это аксиома, не требующая доказательства.
Хмурюсь. Мне не нужны его солдатские расчеты «ты — мне, я — тебе». Мне нужно понять, что происходит между нами.
Почему этот человек, этот титан, привыкший к беспрекословному подчинению, пришел в мой кабинете и говорит такие вещи?
— Мы создадим синергию, как, сейчас модно говорить. Два разбитых, но еще не сдавшихся человека видят в другом то же, что и в себе. И это… — он ищет слово, — …не дает упасть окончательно. Не дает сдаться и сказать: «Все, хватит».
Он говорит сложно, но от этого его слова кажутся в тысячу раз искреннее любой пафосной речи.
— Вы предлагаете создать коалицию пострадавших? — усмехаюсь я, но в усмешке уже нет ерничества, а есть надежда.
Надежда, черт побери.
— Я предлагаю перестать быть каждому в своей осаде, — поправляет он.
Я улавливаю, что от него пахнет чем-то теплым, мужским, знакомым с того самого разряда статического электричества.
— Хотя бы с самими собой. В этом кабинете. Пока я тут, а вы — моя врач. Пока мы оба ранены, но еще живы.
Он делает длинную, тягучую паузу и смотрит на меня своими стальными, но теперь уже абсолютно читаемыми глазами.
— Я подумаю, — произношу в ответ, потому что сказать «нет» у меня не поворачивается язык.
Георгий смотрит на меня, и в этот раз его почти-улыбка становится не «почти», а самой настоящей. Широкой, чуть кривой, неожиданно молодящей его строгое красивое лицо.
— Я буду очень ждать вашего ответа, доктор, — говорит он, и в его голосе звучит легкая, почти озорная нота. — Вы уже спасли меня в физическом плане, не останавливайтесь на достигнутом.
Он выходит тихо и бесшумно, аккуратно прикрыв за собой дверь, я остаюсь одна в своем кабинете, который вдруг кажется пустым без его присутствия.
В груди, вместо изматывающей тревоги и пустоты, разрастается странное, тихое, пугающее тепло, как от глотка крепкого коньяка. Оно согревает изнутри, разливаясь по жилам, наполняя силой и энергией, которой не было еще час назад.
Он назвал это синергией?
Поворачиваю голову и, глядя в темное окно на свое бледное отражение, думаю, что генералам действительно нужен крепкий, надежный, свой тыл. А заведующим отделением, уставшим от битв, нужен союзник, помощник, защитник.
Возможно, сегодня, в эту тихую, больничную ночь, мы неожиданно обрели и то, и другое.
И, возможно, завтра будет новый день, в котором уже не будет так одиноко.
Глава 6
— Здравствуйте, Любовь Михайловна, — произносит генерал, войдя в мой кабинет.
— Здравствуйте, — отвечаю я, поднимая на него глаза. — Вам опять не спится? Тихий час же? Неужели опять давление скачет?
— Нет, — отвечает он просто. — Я пришел к вам не за этим. Я пришел сделать вам предложение.
Сердце замирает, потом начинает колотиться с такой силой, что кажется, мой посетитель слышит его стук.
Генерал стоит передо мной в той же полосатой пижаме, которая теперь кажется мне уже почти родной. Руки опущены вдоль тела, спина прямая, взгляд живой, горячий. Я чувствую его присутствие всем телом — как тепло, как магнитное поле, как тихую вибрацию в воздухе.
— Какое еще предложение? — спрашиваю я, и мой голос сдает меня, дребезжа от этого внезапного, дурацкого волнения.
— Выходите за меня замуж, — выдает он четко, просто, без прелюдий.
Воздух вырывается из легких одним коротким, обрывистым звуком. Стою и тупо смотрю на него, явственно ощущая, как все внутри переворачивается и бурлит.
— Вы… ненормальный, — выдавливаю я наконец. — У вас, вообще, с головой все в порядке? Сосуды не только в сердце, но и в мозгу проверили?
— Проверили, — парирует он, не моргнув. — Все в норме.
Он не хочет переводить мои слова в шутку, и я выдыхаю уже серьезно:
— Вы бы сначала развелись, прежде чем делать предложение.
Уголок его рта дергается от волнения.
Передо мной пасует генерал?!
Захватывающее ощущение.
— А у меня сегодня юрист подал заявление, — отвечает он. — Так что я почти разведен. Осталось только дело техники.
Ошеломленная, молчу. Перевариваю.
Он реально не шутит?
По глазам вижу, что нет.
— Куда вы так торопитесь? — захожу с другой стороны. Мой вопрос звучит почти с отчаянием. Я ведь не знаю, что ему ответить. И «да» боюсь сказать — обжигалась, и «нет» не могу. На дороге генералы не валяются. Тем более такие.
Самойлов хмурится, а я опять пытаюсь свести все в шутку:
— Пару дней назад вы даже штаны передо мной снять стеснялись, а теперь хотите жениться? Вы хоть понимаете, что говорите? Зачем спешить с такими предложениями?!
Он делает шаг вперед. Теперь между нами меньше метра. Чувствую тепло, исходящее от него, запах больничного мыла и что-то еще, глубокое, мужское, его. Это действует головокружаще. Не удивительно. Самойлов с самого первого раза, пусть на физиологическом уровне, но взбудоражил меня.
— Я тороплюсь жить, Любовь Михайловна, — говорит мой генерал тихо, но так, что каждое слово вбивается мне в сознание. — Во-первых, неизвестно, сколько нам отмерено. Во-вторых, боюсь упустить вас.
От этих слов у меня в груди все сжимается, разжимается, бурлит. Даже становится трудно дышать.
— Упустить? — повторяю я, и в голосе слышится смесь моих противоречивых чувств. — Я что, убегаю? Я работаю в больнице. Я заведующая. Куда я денусь?
— В
