просто поднимет одну бровь и пометит меня в своём мозгу как «одинокую озабоченную идиотку».
«Ну и пусть думает, что хочет! – пыталась я себя утешить, расхаживая по кухне. – Я вообще-то его от гибели спасла! Да-да! Он должен быть мне благодарен, а не осуждать за… за средства личной гигиены! В смысле, за средство личного… релакса!»
Я накрутила себя так, что уже почти поверила, что вибратор – это такой же необходимый предмет выживания в дикой природе, как топор или спички.
И вот… Захар снова вернулся.
С характерным шуршанием.
В руках у него были пакеты с продуктами.
Только пакеты.
Сердце упало в желудок.
Чёрт! Он что, делал это нарочно?
Растягивал удовольствие, как палач?
Принёс сначала самое невинное, чтобы продлить мои мучения!
Я ринулась к пакетам, выхватывая их у него из рук.
— Я займусь продуктами! – выпалила я неестественно громко и оттащила их на кухню, будто это был краденый груз.
С лихорадочной скоростью я начала выгружать всё на стол: сыр, колбасу, бутылки с водой, шоколад, печенье, новогодние напитки, пэпэшные продукты для салатов и прочее.
Руки дрожали.
Захар молча развернулся и снова ушёл.
Третья ходка. Решающая.
За ветками, документами и за… коробкой позора.
Я стояла у стола, глядя на разложенные продукты и ничего не видела.
Слышала его шаги по снегу, завывание ветра и треск дров в камине.
Боже, как долго!
Вот он идёт обратно.
Захар вернулся, щёлкнул замком, закрыв нас от холодной зимней ночи.
Он вошёл на кухню, и помещение сразу наполнилось свежим, смолистым ароматом.
В его руках был мой скромный новогодний букет, несколько пушистых пихтовых веток.
И он подошёл ко мне.
Пристально посмотрел прямо в глаза, и я почувствовала, как краснею до корней волос.
Он протянул мне документы из бардачка.
И поверх… аккуратную, не вскрытую, коробку с тем самым розовым логотипом.
Он держал её так спокойно, будто передавал мне пачку салфеток.
— Столь нежную технику лучше не держать на морозе, – произнёс он своим обычным, низким, безэмоциональным голосом. – Испортится.
Нежная техника.
Серьёзно?
Слова, произнесённые с такой невозмутимостью, будто он комментировал прогноз погоды.
И это было в тысячу раз хуже любого смеха, укора или кривого взгляда.
Моя кровь, казалось, застыла, а потом снова хлынула в лицо, создавая ощущение, что я сейчас лопну, как переспелый помидор.
В голове завыла сирена: «Скажи что-то остроумное! Объяснись!»
— Э-э-э… Ну-у-у… понимаете, – начала я, запинаясь, – я девушка одинокая и вот… я подумала однажды… что… нужно… быть… самодостаточной… и вообще, для здоровья полезно…
Боже.
Это прозвучало так жалко и глупо, что я снова чуть не скорчилась от стыда.
Я блеяла, как овца.
Захар вздохнул.
Это был не раздражённый, а глубокий, усталый вздох человека, который устал от нелепостей мира.
— Юля, вы взрослая женщина, – сказал он так чётко, что слова будто отпечатались в воздухе. – Вам не нужно передо мной или перед кем-то ещё оправдываться и отчитываться. Совсем.
И повернулся к выходу.
— Пойду, проверю, отогрелась ли вода в трубе. А вы чай сделайте, ладно? Я видел бутылки воды в пакетах.
— Э-э-э… Ладно… – прошептала я, чувствуя себя совершенно разбитой.
Как только он скрылся в котельной, я вздохнула с облегчением, смешанным с дикой досадой.
«Нежная техника»!
Я схватила коробку и, не глядя, швырнула её в верхний шкаф, где лежали древние банки с горошком и пакетики приправ, купленные ещё при Царе Горохе.
Пусть там и лежит, рядом с лавровым листом образца одна тысяча чёрт знает, какого года.
Там вибратору самое место.
Я прислонилась лбом к прохладной дверце холодильника.
Ну вот. Он теперь знает.
И, кажется, ему совершенно всё равно.
Это было одновременно унизительно и… странно бесило.
Может, он и прав.
Может, и не надо оправдываться.
Хотя нет.
Всё равно унизительно.
«Нежная техника».
Ох, Захар Морозов, лучше бы ты назвал меня идиоткой.
Это было бы честнее.
Я бы могла повозмущаться, позлиться и чувствовала бы себя так, что защитила себя, а так…
— Юля, ты – дура, – сказала я вслух.
Глава 6
* * *
— ЗАХАР —
Прихожая всё ещё пахла холодом, пылью и её духами, что-то сладкое и неуместное здесь.
Нужно было выгрузить машину и заглушить её.
И поскорее.
С каждым шагом тело, разогретое движением, напоминало, как долго оно было на грани.
Теперь, в относительном тепле, усталость наваливалась тяжёлым, свинцовым плащом.
Я вышел обратно в ночь.
Мороз уже не кусал так яростно, он просто напоминал о себе глухой, пронизывающей дрожью в костях, которую я подавлял силой воли.
Как и всё остальное.
Юля пыталась вызваться помочь, но её попытка была такой же слабой и нелепой, как и всё её поведение.
Я отмахнулся.
Меньше слов. Меньше суеты.
Осталось забрать документы из бардачка и эти её праздничные ветки.
Я открыл дверцу, наклонился.
Бардачок щёлкнул, открылся.
В свете фонарика, первое, что я увидел, были не документы.
Это была коробка с нарочито гладким дизайном и розовой надписью, которая не оставляла сомнений в содержимом.
На секунду время сплющилось.
Всё внутри резко и гулко затихло.
Я замер.
Первой волной было чистое, физическое смущение.
Жар ударил в основание шеи и пополз вверх к ушам.
Мне даже показалось, что температура поднялась на десять градусов, и я ощутил себя нарушителем, бесцеремонно вломившимся в запертую зону её интимности.
Это была вещь конкретная, качественная, говорящая о внимательном и серьёзном отношении к собственному телу.
И этот факт обезоруживал сильнее любой пошлости.
За смущением, через долю секунды, пришло острое, режущее удивление.
Мой мозг, привыкший к сухим фактам, алгоритмам и выживанию, увидел не «развратницу», а целостную взрослую женщину, которая знает, чего хочет, и не ждёт милостей от случая или мужчины.
И во мне вспыхнуло не презрение, а странное, почтительное уважение, смешанное с лёгким уколом неловкости за свой возможный провал.
Почему-то мне пришла мысль, что я и она…
«Интересно, а я бы дотянул до её стандартов?» – мелькнуло где-то на задворках сознания.
Тряхнул головой, прогоняя глупую мысль.
В этот момент я принял единственно верное решение: не комментировать, не шутить, не делать вид, что не видел.
Видел, оценил масштаб.
«Совершенная мощь. Размер для незабываемого удовольствия», – гласила идиотская фраза на боку коробки.
Но тут же пришло глухое раздражение.
