Ее крики заглушает вой скорой помощи. У метро столпились люди — очередная жертва борщевика заливает кровь равнодушный асфальт. Кто следующий? Какой-нибудь случайный прохожий, кто-нибудь из друзей, из знакомых, родных? А может быть я сама?
Дома аккуратно протираю одежду и подошвы сапог водой с уксусом: семена борщевика могут оказаться в складках одежды, на обуви. Квартира — уже не крепость.
Оглушает волна одиночества. Ни топота детских ног, ни звонкого тоненького голоска. И Петя так далеко, и уже, вроде бы, не мой.
Не знаю, какие связи он задействовал, сколько денег заплатил, но в эвакуационном детском лагере нашлось место и для Ярославы. Правда, только на две недели, а потом нужно снова заплатить крупную сумму.
Проскакивает мысль: «А как же те дети, которые не смогли попасть в эвакуацию?» Но смущение от неожиданного везения быстро проходит. Жизнь родного ребенка и вопросы морали несоизмеримы. Со двора доносится детский крик. Это сейчас такая редкость — дети на улице. Я выглядываю в окно. По асфальтированной площадке перед домом топает малыш полутора лет, тащит на веревочке машину. Игрушка все время переворачивается, мальчик долго устанавливает ее в правильное положение и недовольно кричит. Голова малыша и половина лица завязаны какой-то тряпкой, видимо, вместо защитной маски.
Ну и дела! Кто это додумался отпустить ребенка одного? Я высматриваю поблизости непутевую мамашу, но безрезультатно. Там, где кончается асфальт, непролазные заросли борщевика. К моему ужасу малыш направляется именно туда. Хватаю куртку, кое — как завязываю маску и через три ступеньки бегу на улицу. Только бы успеть! Когда я выскакиваю из подъезда ребенок всего в полуметре от растений — убийц.
— Стой! — кричу я во весь голос. Мальчик вздрагивает, останавливается и поворачивается в мою сторону. В его огромных глазах недоумение. Я подхожу ближе.
— Где твоя мама?
— А-а, во, би-би, — говорит малыш на своем языке, показывая мне машинку. Может его родители погибли? Что же делать? Я растерянно оглядываюсь по сторонам.
— Давай-ка зайдем ко мне домой, а потом поищем твою маму, — с этими словами я осторожно беру ребенка на руки.
В моей квартире мальчик ведет себя как хозяин. Сразу устремляется на кухню, и за обе щеки начинает уплетать бутерброды, которые я приготовила себе на ужин. Шакира недоверчиво обнюхивает нежданного гостя.
— Бабака, ав-ав, — произносит малыш с набитым ртом. Он явно из неблагополучной семьи или беженец: тонкая кофта вся в пятнах, на ногах ободранные ботинки явно не по размеру. Такая одежда явно не защитила бы его от зеленых мутантов.
— Что же мне с тобой делать? — вздыхаю я. Мальчик слезает с табуретки, в задумчивости останавливается посреди кухни, кажется, что он тоже размышляет над своей судьбой. Но вдруг на полу у ног парнишки появляется лужица.
— Ах, вот оно что… описался.
Я нахожу старые вещи Ярославы и надеваю на малыша, повязываю его голову своим платком, надеваю защитную маску. После этого мы отправляемся в ближайшее отделение милиции.
На самом деле никакое оно не ближайшее. Приходится пройти километра два. Большую часть пути я несу ребенка на руках.
Кратко объясняю ситуацию участковому. Он развязывает мальчику платок и маску, внимательно рассматривает его лицо.
— Опа, а я знаю этого юношу! Светлана Владимировна, взгляните-ка, кто к нам пожаловал, — обращается милиционер к полной женщине в форме.
— Ой, опять Кузнецовы запили. Ёлки-палки! Это ж надо, совсем за ребенком не следят. Надо лишать родительских прав. Все, так дальше не пойдет, угробят парня. Участковый кивает в знак согласия.
— Ну, детеныш, пошли со мной.
Мальчик как обезьянка вцепляется в меня руками и ногами. Вместе с женщиной мы уговариваем и отцепляем мальчугана. Наконец, он сдается. Большие голубые глаза полны слез.
Я возвращаюсь домой с тяжелым сердцем. Такие родители не то что об эвакуации побеспокоиться, они смертельной опасности родное чадо подвергают. Остается надежда на государство. Маленькая такая надеждочка.
«Слыхала, рабочие часы урезают?!» — не успев выйти на смену, набрасывается на меня охранник. Так, мы с ребятами называем для простоты инструкторов по персоналу. На самом деле, первостепенная задача этих нелегально подрабатывающих военных майоров, слежка за работниками кофейни, в том числе и за админами. Внутренняя безопасность компании.
— Да, уже знаю. Меньше работы — меньше де-е-е-нег, — я охочусь за огромной толстой мухой.
— А смысл работать при таком раскладе? Да сядь ты, попей кофейку, — кипятится Олег, мой самый любимый из инструкторов по безопасности. Аккуратный, педантичный, хваткий, по-ребячьи любознательный и настырный, не смотря на возраст, звание, семью, сохранивший внутреннего ребенка с безудержно рвущимся наружу блеском в глазах.
— Угу, сейчас, — замахиваюсь скрученной газетой… Бац! Жирная тушка мухи падает на пол, — Ура! Попала! Пятнадцатая! Сажусь за стол с торжествующим видом.
Через пять минут мы вдвоем, вооружившись скрученными газетами, гоняется за жужжащими как вертолеты мухами по пустым залам кофейни. Олег в костюме, при галстуке, я — с гордым бейджиком администратора. Когда заходят редкие посетители, мгновенно делаем серьезный важный вид, как и положено мелкому начальству.
— Откуда их столько? — недоумевает охранник — инструктор.
— Ну, может крыса где-то сдохла, в ней червяки завелись, из них мухи вылупились, — иронизирую я.
— Надо кому-то сообщить. Нашествие борщевика, нашествие мух… Нужно найти эту крысу, — Олег воспринимает мои слова серьезно, но уже через минуту заговорщицки спрашивает, — ты сколько убила? У меня пять.
— А у меня двадцать две.
В конце смены я делаю необходимые отчеты и с грустью смотрю на полупустые витрины — проблемы с продуктами уже налицо.
— Значит так, — по военному командует Олег, — запиши в журнале передачи смен, сколько ты убила мух за свою смену — завтра сравним.
Выйдя на улицу, я бросаю взгляд в огромное окно кофейни. На ярко освещенном фоне отчетливо видны ребята, работающие в ночь. Пытаюсь вспомнить, кто же сказал, что общепит затягивает как наркотик. Кофейня становится твоим домом, персонал — семьей, работа полностью овладевает мыслями… Олег машет мне на прощание свернутой газетой и широко улыбается. Взаимная симпатия, долгие разговоры на личные темы — я думаю, между нами могло бы что-то быть, но никогда не будет. У него жена и двое детей. Для меня это табу.
* * *
Самое неприятное, с чего может начаться мое рабочее утро — это звонок генерального директора — тридцатипятилетней миловидной, изящной женщины с ледяными глазами, которая умудряется держать в страхе всю компанию.
