и каждая из нитей вероятностей, тянущихся сквозь Бездну, звенела, потому что это мгновение, это мое здесь и сейчас, было заложено в самом начале плетения, где-то там, куда мой разум не доставал. И каждое событие, каждый мой неосторожный шаг, каждая нелепая случайность – все это вело меня сюда, потому что здесь эти нити пересекались и расходились дальше, во тьму. Из этой тьмы на меня смотрели с любопытством и злостью, с алчностью и презрением, с интересом и равнодушием – тысячи глаз, а я смотрела в них.
И знала, что во мне есть что-то такое, что делало меня особенной. Важной.
Что было что-то, для чего я была нужна.
Именно поэтому я была здесь.
Именно поэтому случилось мое «сейчас».
Когда вестница поняла, что я все это знаю, она наклонила голову – и поцеловала меня.
***
– Я не знаю, кто был у Бергрензе. Моя власть не распространяется так далеко, чародей, и мой взгляд не видит так зорко, как я бы хотела. Но я узнаю. – Голос вестницы раздавался словно бы из соседней комнаты или через толстое стекло. – Пусть твой слуга явится на третий день на большой перекресток к востоку от города. Я расскажу ему все, что буду знать сама, а дальше сам смотри.
Я щурилась на свет фонаря, который стоял рядом с ее ногами, и пыталась собрать себя воедино.
Мир вокруг плыл и пылал, растекаясь цветными пятнами, но, по крайней мере, я знала, где нахожусь.
Правда, я была не совсем собой.
– Откуда ты знаешь про слугу? – спросил Кондор. Его голос раздался откуда-то над моей головой. – Я только вчера разрешил ему явиться в Галендор.
Оказывается, это он обнимал меня, не давая упасть, и это на его руке я почти висела, цепляясь пальцами за пальто. Так крепко, что костяшки побелели.
– Слухи. Слухи куда быстрее, чем ты думаешь, в Кимри давно знают, что у сына старшего лорда появился новый слуга, – вестница запнулась. – Словно мало ему власти, которая и так принадлежит ему по праву рождения. Ты очнулась, человеческое дитя, – ее голос стал ласковее, и тонкая рука протянулась ко мне, чтобы убрать упавшую на лоб прядь.
Я хотела отпрянуть, но было некуда, и я могла только смотреть, широко распахнув глаза.
Голову вестницы снова закрывал капюшон, черный и легкий, надвинутый так низко, что был виден только острый подбородок и тонкие, бледные губы. Стало уже почти светло, и ее бледность бросалась в глаза, кожа выглядела почти прозрачной, и сама фигура, хоть и стояла на расстоянии вытянутой руки от меня, казалось, медленно тает в воздухе. Я попыталась выпрямиться и вывернуться из объятий Кондора. Первое удалось. Второе – нет. Он не разомкнул рук и не выпустил меня, словно боялся, что я снова уйду, стоит фэйри – я не сомневалась, что это существо, похожее на тонкого подростка в лохмотьях, было фэйри – опять меня позвать.
– Мой час прошел, – сказала она, делая шаг назад и поворачивая голову к востоку.
Ткань капюшона шевельнулась, как тень.
Небо над холмами стало бледно-сиреневым, с тонкими розоватыми перьями облаков. Я видела его слишком четко, будто бы ударили сильные морозы, сделав мир ясным и чистым, а каждую линию, каждый оттенок в нем – четкими. Я видела, как серебрится иней на камнях и деревьях, и как от земли поднимается легкая дымка, похожая на туман. Луны уже исчезли, но на западе, низко, у самого горизонта ярко сияла утренняя звезда.
Стоило мне моргнуть – и я поняла, что мы с Кондором остались одни.
Словно тут и не было никого, кроме нас.
***
Я вернулась к себе не сразу.
Путь назад сквозь тьму я запомнила обрывками, и, наверное, оно и к лучшему.
Я не хотела бы вспоминать это, потому что темноту вокруг и землю над головой я знала и чувствовала так же четко, как до того – бледно-сиреневое небо и утреннюю звезду. Не представляю, что вестница сделала со мной, но, кажется, к моим органам чувств добавилось еще что-то, и это что-то заставило меня замечать намного больше, чем я всегда замечала.
Я видела линии, по которым свет расходится вокруг своего источника. Я видела что-то внутри кристаллов и в тот момент понимала, что это – то самое плетение, которое заставляет их светиться. Я видела потоки Силы, спрятанные под землей, они напоминали то бледную, чуть сияющую во мраке грибницу, то ручей, текущий сквозь землю и воздух. Я чувствовала каждую песчинку, которая висела надо мной, и от этого мне было очень, очень страшно. Я хотела забиться в угол и лежать там, пока земля пожирает меня. Я хотела, чтобы все это закончилось – как угодно.
Но я шла вперед.
Когда я закрывала глаза, темнота не становилась абсолютной: мне казалось, что в этом единении с собой я не одна, совсем не одна, и то, что посмотрело на меня из глаз вестницы, снова обретает надо мной власть.
И это было куда страшнее, чем видеть свет, Силу и землю.
Все вокруг вдруг обрело какой-то смысл и стало символом и самого себя, и чего-то еще, большего, вмещающего в себя каждый из возможных смыслов.
И фонарь, светящий во тьме, которая никогда не узнает, что такое солнце, потому что солнцу в ней не место.
И рука, за которую я держалась, чтобы не потеряться.
И это мое новое зрение, настолько ясное, что оно было сродни слепоте.
Я что-то спрашивала постоянно, а Кондор отвечал мне, проявляя чудеса терпения и спокойствия. Говорил, что осталось немного – и я смеялась, зная, что он опять врет мне: уж я-то знаю, куда мы идем и как долго еще идти, потому что я могла увидеть все коридоры и галереи этого подземелья. «Оно было куда больше, чем они думали, – говорила я, – и куда древнее, чем представляли. Оно построено на ином фундаменте, и есть в нем лестницы, спускающиеся в никуда».
«Конечно, – отвечал волшебник, – конечно, они есть, любой город возникает на фундаменте города другого, как свежий побег пробивается сквозь останки, труху и гниль, растворенные в почве. А потом его время тоже пройдет, и он превратится в камни и песок, вернется в землю, из которой был создан, и будет так же напоминать о себе скважинами между мирами, сияющей сетью Силы, текущей откуда-то из глубин, и останками древних дорог, стершихся от времени и заросших шиповником и бузиной».
Я говорила, что мне страшно, и время кажется то
