отшибе. Воздух был наполнен не звуками привычной жизни — гомоном, смехом детей, перебранкой соседок, — а гнетущим, звенящим молчанием, которое нарушалось лишь лаем собак да редкими окриками, звучавшими неестественно громко и резко.
Изба Арины стала для деревни таким же запретным и гиблым местом, как и само Гиблино Болото. Никто не осмеливался подойти к ней ближе, чем на сто шагов. Дети оббегали ее стороной, пересекая улицу и замирая в ужасе, если им казалось, что в замутненном окне мелькала тень. Взрослые, проходя мимо, ускоряли шаг и крестились, шепча заученные молитвы или самодельные заговоры от сглаза.
Внутри избы царила своя, особая атмосфера. Тетка Марфа и дядя Ефим превратились в безмолвные, пугливые тени. Они передвигались на цыпочках, разговаривали шепотом, если разговаривали вообще, и старались не попадаться Арине на глаза. Они чувствовали исходящий от нее холод — не просто физический, а более глубокий, экзистенциальный, — и он парализовал их волю. Они боялись ее теперь больше, чем когда-либо боялись Деда Степана или гнева общины. Это был страх перед непостижимым, перед тем, что вышло за рамки их убогого, но привычного мира.
Арина сидела на своей полати у окна, неподвижная, как изваяние. Она не нуждалась в еде, не чувствовала усталости. Ее тело, питаемое силой топи, было подобно хорошо отлаженному механизму, не требующему топлива. Она смотрела в окно, но видела не грязную улицу и покосившиеся избы. Ее взгляд был обращен внутрь, в тот новый, безграничный ландшафт, что открылся ей вместе с даром Болотника.
Она училась. Училась чувствовать деревню так же, как чувствовала болото. И это было похоже на настройку невидимого инструмента. Сначала — лишь смутный гул десятков сознаний, сплетенный в один беспокойный клубок. Потом она начала различать отдельные «ноты».
Вот — тяжелый, спертый страх Деда Степана. Он сидел в своей пятистенке, и его ярость боролась с животным, первобытным ужасом. Он пытался убедить себя, что все это — морока, наваждение, что Арину можно сломить, как ломали всех, кто пытался встать поперек его воли. Но глубоко внутри, в самом темном уголке его души, зрела неуверенность. Зрело семя паники.
Вот — виноватая, едкая тревога Луки. Он метался по кузнице, не в силах взяться за молот. Его мысли были хаотичным вихрем из воспоминаний о ней прежней, ужаса перед ней нынешней и грызущего, тошнотворного чувства собственной слабости. Он хотел подойти, поговорить, но страх сковывал его, как кандалы.
А вот — страх попроще, поглупее, но оттого не менее сильный. Страх тетки Марфы, замешанный на жадности и злобе. Она боялась не только Арины, но и того, что деревня, из-за нее, выгонит их с Ефимом или сожжет дом. Ее мысли вертелись вокруг краюхи хлеба, спрятанной в сундуке, и о возможности сбежать, бросив все.
И среди этого хора боязливых, мелких душ, как фальшивая, пронзительная нота, выделялся один голос. Голос, полный не просто страха, а злорадного, ядовитого ужаса, смешанного с диким, неистовым возмущением. Вдова Устинья.
Та самая, что громче всех кричала о сожжении. Та, что с ослиным упрямством и истеричной убежденностью обвиняла Арину в колдовстве, в сглазе, во всех бедах, свалившихся на деревню. Ее мысли доносились до Арины особенно четко, будто вдова стояла за стеной и выкрикивала их в лицо.
«Нечисть! Бесовская отродье! Как она посмела вернуться? Как посмела живой быть? Надо было сразу, вчера, кинуться и задушить, пока мужики очухались! А эти тряпки, бабы дряхлые, испугались! И Степан… тоже струсил! А она, гадина, сидит, глазами сверкает! Насмехается! Над нами всеми! Надо… надо ночью… с соседками… с вилами… подкрасться… Не перенесу я этого! Не перенесу, чтобы эта шлюха, эта ведьма по улице ходила, дышала нашим воздухом!»
Мысли вдовы были похожи на укусы ядовитой мошкары — мелкие, но бесконечные и нестерпимо раздражающие. В них не было ни капли раскаяния, ни тени сомнения. Лишь праведный гнев и жажда нового насилия. И Арина ловила себя на том, что в ее собственном холодном спокойствии начинает зреть ответный, темный импульс. Не просто желание остановить, а нечто большее — жажда проучить, поставить на место, заставить замолчать этот противный, визгливый поток навсегда. И этот импульс шел не только от нее, но и от холодного корня на ее груди, словно Болотник, прислушиваясь к ее мыслям, одобрительно поддакивал, поощряя самые жестокие порывы.
Именно этот голос, этот клубок злобы и страха, Арина выбрала первой.
Она не испытывала к Устинье личной ненависти. Та была лишь шумной, глупой пешкой в игре, затеянной Степаном. Но в ее громкости, в ее истеричной уверенности была особая сила. Сила, которая сплачивала других, подогревала общую ненависть. Устранив ее, Арина не просто накажет одну из обидчиц. Она сломает хребет страху деревни. Покажет, что ее сила избирательна, неотвратима и обращена именно на тех, кто поднимает на нее голос. Это будет урок. И первое настоящее испытание ее собственной воли, ее нового дара.
Она дождалась ночи. Настоящей, глухой, деревенской ночи, когда луна скрылась за плотной пеленой туч, и тьма поглотила Приозёрную, оставив лишь редкие, тусклые огоньки в окнах да слабый отсвет от тлеющих углей в печах.
Арина поднялась с полатей. Ее движения в темноте были беззвучными и точными. Она подошла к двери и вышла наружу, не потревожив спящих — или притворяющихся спящими — Марфу и Ефима.
Ночь встретила ее прохладой и тем же звенящим безмолвием, что и днем, но теперь оно было наполнено иными звуками. Шепотом болота, доносящимся с окраины. Скрипом спящих деревьев. Тихим позвякиванием амулета на ее груди, отзывавшегося на зов топи.
Она не пошла по улице. Она свернула в переулок, затем в огороды, двигаясь по ним, как тень, не оставляя следов на влажной, взрыхленной земле. Ей не нужно было знать точный путь. Она вела Устинью, как рыбака ведет леска, чувствуя каждый нервный вздох вдовы, каждое биение ее испуганного сердца.
Изба вдовы стояла на отшибе, недалеко от леса. Небольшая, покосившаяся, с крошечным окошком, затянутым бычьим пузырем. Арина остановилась в тени старой, разлапистой ели, что росла на границе огорода. Она не собиралась входить внутрь. Ее дело было — призвать. А уж болото знало, как вести свою работу.
Она закрыла глаза, положила ладонь на амулет. Холод, исходящий от него, усилился, стал почти болезненным, пронзительным. Она мысленно обратилась к топи, к тому самому месту, где заключала сделку. Она не произносила слов. Она посылала образ. Образ Устиньи. Ее лицо, искаженное злобой. Ее голос, звенящий ненавистью. Ее страх, острый и едкий, как уксус. И вместе с
