испытывал усталости, не кричал от жалоб. Он и трудом-то не был для той, которая любила мадемуазель Эжению как родное дитя.
Так думала я в тот момент про эту женщину. Узнав позднее, что няня - она просто крепостная.
Однако я должна была бояться её. Ведь она сразу могла распознать подмену.
Но нет.
Мы шли коридорам и погружались в старый московский, боярский быт. И мне становилось спокойнее. Потолки, украшенные резьбой, арками устроенные переходы. Здесь, в этой части дома, время казалось остановленным, и каждый наш шаг нарушал его покой, даруя мне возможность прикоснуться к прошлому.
На сундуках, стоящих возле окон и на подоконниках лежали предметы быта, о которых я только читала в исторических романах. Керамика с замысловатыми узорами, медные подносы и силуэты старых ламп: - воспоминания сквозь века.
Картины на стенах.
Здесь не было места суете современного мира.
Я имею в виду того, который я оставила только что за дверью. Про двадцать первый век я уже и не вспоминаю.
В парадной комнате этого дома как раз было всё обставлено на европейский манер. Это было сделано для гостей, ведомо.
Я окрестила их «великолепными палатами», построенными на образец венецианских. Вероятно, по проекту одного из иностранных архитекторов, которые вместе с русскими строителями украшали столицу произведениями церковного и просто житейского зодчеств по приказу Петра I.
А вот в местах, которые были непоказные для гостей, я увидела ту старую, боярскую Москву, которую иногда показывали в фильмах.
Вздохнув, желая уже быстрее дойти; от слабости делая вид, что всё это привычно мне, вспомнила «Отче Наш» и, наверное, что-то произнесла. Потому как нянюшка встрепенулась, и испуганно взяв меня за рукав платья, изумлённо присматриваясь к его ткани, вдруг сказала, что идти нам нужно не так, как обычно.
Путь мы держали в те комнаты, в которых когда-то любила заниматься рукоделием моя матушка.
У них окна всего на всего, на двор и находились «оне на антресольном этаже».
О, как!
- А мои …?
- Её сиятельство княгиня Наталья Васильевна отдала их своей младшей сестре, сироты они обе...
- И что?
- И мадемуазель Барбара…
- Кто?
«-Барби»?
Я в недоумении взирала на остановившуюся женщину.
- Мадемуазель Варвара, оне уже, как заселились давно. И в свет выезжать начали. Их первый сезон. Он очень важен. Партию хорошую ей пророчат, вот и предложения уже поступать начали. Красавица она. Но в Питер дамы собрались - наступления француза боятся, вас вот только ожидали. Всё про Христорождественский женский монастырь в Твери судачили, я слыхала. Будто по пути он.
Я хмуро кивнула в ответ. Женщина ещё хотела что-то сказать, однако мой шёпот остановил её.
- После всё скажешь. Веди.
Списали Женьку окончательно. Вначале в монастырь, а после и вовсе на антресоли спрятали.
К постригу, видать готовят. В Твери всё и произойдёт.
Мрачно размышляя таким образом, взойдя на второй этаж левого крыла дома, открыв ещё двери, я ступила в тёмное помещение. Тёмное оттого что тяжёлые, пыльные портьеры закрывали все окна.
- Осторожно.
Нянюшка была рядом. Немного отдёрнув пыльную ткань, глянув во двор и не увидев там ничего, кроме разросшегося куста бузины, я вдруг натолкнулась взглядом на портрет пожилого мужчины, висящий на большом крюке в простенке.
Мы с ним были похожи как две капли воды.
И это сразу бросилось в глаза. Тёмные одежды мужчины и фон были обрамлением для смуглого лица с упрямо сжатыми губами и напористого взгляда, будто говорившего мне о чём-то.
«- мой дед со стороны матушки, коль я так сильно похожа на неё, значит точно он, ведь я права»?
Мозг старался как можно больше извлечь информации из того, что видели глаза.
«- уж не его ли это дом был изначально, ведь не зря висит портрет»?
В стороне вдруг стало светлее, это помешало мне довести до конца мысль. Кто-то открыл дверь в светлое помещение. И я увидела словно светлицу в тереме.
« - Похоже, это всё когда-то было девичьими покоями».
В голове набатом стучали слова о монастыре. Тёмный платок на мне короткими, но густыми кистями спускался практически до пояса.
Становилось по-настоящему страшно.
К светлице вела крепкая деревянная лестница примерно из восьми – десяти ступеней, украшенная стариной резьбой.
Взошли.
И вот, кажется, мы стоим уже под самой крышей этого огромного дома в самом центре той самой Москвы, которую сожгут то ли по приказу Кутузова, то ли Наполеона.
«- в голубятне будто я; поймали и закрыли, как перелётную птицу».
«- но в неволе птицы не поют».
«- увы».
«- они всеми силами души стремятся на волю».
Две девушки, одетые совсем просто, пряча от меня виновато глаза заканчивали с уборкой. А я оглядывала сей терем, окна которого действительно хорошо пропускали лучи вечернего солнца.
И в этот момент я вдруг поняла, что совсем ненадолго здесь.
«- бежать надобно».
«- обратно к тому монастырю».
«- бежать и пытаться вернуться домой».
«- должен быть выход из этой жуткой ситуации».
Однако сознание, тасуя, как карты эпизоды произошедшего, подумав, что прежде нужно окрепнуть телом, решило отложить расспросы примерно на сутки.
- Искупаться бы мне с дороги и…
- Вначале трапезничать.
- Хорошо.
Понимая, что все присутствующие глаз с меня не спускают, совершенно по наитию, скромно опустив глаза, прошла в соседнюю комнатку и увидала таз на столе, покрытом скатертью, медный кувшин и большое деревянное ведро с чистой водой. А ещё лохань на полу из широких досок.
В неё хотелось залезть и мыться безостановочно, пока не появится то самое чувство, при котором дышится легче. Принялась наливать воду пока только в таз.
Совершенно не обращая внимания на тихие стенания нянюшки, сняла узкий и длинный платок с головы.
За убрус, конечно, огромное спасибо лекарке, — прикрыл он мою голову с заколками в волосах и непонятное для всех платье, прикрыл до самого пояса. Он был тёмно-синий с ещё более тёмными полосами по кайме. Не могла сказать, что сие обозначает. Но везли меня в окружении гусаров и солдат с покрытой головой как монахиню.
Может, так и нужно было?
- Не обвенчали, и убрус повязали, будто и не собираются более в свет вывозить. Будто снова к монастырской жизни готовят.
Плачущий голос женщины резанул по сознанию.
- В свет вывозить говоришь? Француз скоро в Москве будет, а вы всё про балы…
Не дождавшись ответа, решила, чтобы не молчать, вопросами повторять последнюю фразу человека, который так или иначе
