старым или вроде того.
Аурелия молчит, и ее ледяное спокойствие окончательно выбивает меня из колеи. Коса писал, что она любит его, и по тому, что я видел и чувствовал в последние месяцы, я знал: это правда.
— Что нам делать? — спрашивает Дикарь. Голос у него надломленный. Пустой.
— Он сделал свой выбор, — тихо повторяет Аурелия.
И тогда Дикарь плачет. Плечи его дрожат, пока он цепляется за ноги нашей Регины. Она обнимает его и нежно целует в лоб, позволяя излить все свое горе.
В конце концов я сажусь с другой стороны от нее, глажу Дикаря по спине и протягиваю ему салфетки. Все это время я не свожу глаз со своей Регины, слежу за ее дыханием, стуком сердца и тем, как волнами расходится вокруг нее сила.
Именно тогда я все понимаю, возможно, даже с легким чувством облегчения: пусть внешне она ничем себя не выдает, внутри нее бушует ярость. Отрезвляющая, колоссальная ярость — настолько сильная, что тело заблокировало любые внешние эмоции, уступая ей место. Она пульсирует в воздухе у самой ее кожи, и я прекрасно знаю, что сказал бы сейчас Коса, будь он здесь.
Следи за ней.
Глава 90
Дикарь
— Зов был слишком силен, — говорит Мардук. — Великий зверь. — Он качает головой. — Великий зверь.
— Не говори о нем так, будто он мертв! — кричу я. — Не смей, Мардук!
— Прости, — произносит Мардук, прижимая ладонь к сердцу. — Мне лишь жаль, что я не понял этого раньше. Когда он говорил со мной в последний раз, он прощался.
Я хмурюсь, уставившись в пространство между своих рук, где лежит нетронутая тарелка со стейком. Аурелия набросила на меня плед, сунула в руки эту тарелку и сказала, что вернется после того, как навестит аним для примерки платьев, — парням туда вход воспрещен.
— Я теперь даже не помню, что он мне тогда сказал, — говорю я Мардуку и Йети. — Почему я, блять, не могу вспомнить?
Вдруг это было важно? Но сколько бы я ни пытался заставить свой разум отыскать то воспоминание, те самые слова, все тщетно.
— Погнали побегаем. — Я отставляю тарелку в сторону и перекидываюсь. В суставах чувствуется зуд, словно между костей залили кислоту. Мне нужно двигаться, чтобы избавиться от этого ощущения. Йети и Мардук тоже принимают звериную форму, и вместе мы направляемся к тренировочной площадке в джунглях.
Когда мы возвращаемся, Йети и Мардук уходят к Минни, а я плетусь в наши комнаты, собираясь принять душ. Из гостиной доносится глухой гул голосов. Наверное, у Лайла и Аурелии там уединение. Когда я прохожу мимо, дверь распахивается и оттуда выходит Ксандер, его глаза вспыхивают то черным, то белым.
— Ты чего тут делаешь? — спрашиваю я. — Где Аурелия?
— Там. — Он дергает большим пальцем через плечо, и я меняю маршрут, чтобы увидеть ее.
Она сидит на диване, в темноте, и грызет ноготь. Когда она замечает меня в дверном проеме, ее брови сдвигаются к переносице, и она шмыгает носом.
Глаза начинает щипать. Несмотря на то что я весь покрыт потом и грязью, я шагаю к ней и поднимаю с дивана на руки.
— Сходи со мной в душ, Регина, — говорю я, целуя ее в щеку.
Я беспокоюсь за нее. Что бы ни происходило в ее голове, это явно добром не кончится. Впрочем, в моей собственной голове творится не меньший кошмар. Я обязан позаботиться о ней. Коса хотел бы этого, и он точно взбесился бы, если бы я плохо справился. Так что я уношу свою Регину в ванную, и там мы смываем ее слезы вместе с моими собственными.
Глава 91
Аурелия
Следующая неделя проходит как в тумане, и каждый раз, когда я вижу лицо Клюва, этот туман пропитывается ядом. Внутри закипает такая ярость, что пол в классе начинает ходить ходуном. Худшее во всем этом — никто не понимает, почему я так взвинчена, а рассказать кому-то за пределами стаи я не могу, разве что Минни. Ксандер и Дикарь слишком часто косятся в мою сторону, будто у меня на груди закреплена связка гранат, готовая взорваться в любую секунду.
И в этом есть доля правды.
Такая горькая правда, что от нее больно.
Каждый день похож на механический повтор предыдущего. Я ем, когда парни говорят мне есть; иду в душ, когда они меня туда отводят; сижу на занятиях и делаю вид, будто слушаю, и поворачиваю голову, когда кто-то окликает меня по имени. Дикарь каждый вечер заставляет Ксандера возить его обратно к морю. Каждое утро, возвращаясь на рассвете с пустыми руками и пропахнув солью, он забирается в постель и крепко прижимает меня к себе. Я целую его в плечо, приношу ему еду и вижу, что он ест только потому, что я ему приказываю.
Минни иногда сжимает мою руку под партой, а как-то днем я застала Йети, обнимающего Дикаря. Ракель догадывается, что дело неладно, — как и любой волк в Академии, — но у моей любимой анимы хватает такта помалкивать.
Внутри я чувствую себя мертвой. Будто одна из теней Упыря разверзлась у меня в груди и сожрала все хорошее. Остались лишь темнота и неподвижность. Я знаю, Дикарь все еще верит, что он вернется. Знаю, что он напряженно ждет того самого холодного хриплого голоса в нашем групповом чате.
Я знаю, что его не будет. И Лайл с Ксандером тоже это знают.
Коса ничего не делает наполовину. Он сделал выбор и будет стоять на своем, если только не случится что-то из ряда вон выходящее, что заставит его изменить планы. Оглядываться назад не в его характере. Авиабилеты лежат на обеденном столе, словно дурное предзнаменование, и как-то вечером, пока мы ужинаем в комнате, я беру их, рву на мелкие клочки и выбрасываю в урну.
И на этом обсуждение закончилось.
* * *
Зимняя стужа уходит неохотно, но весенний бал наступает слишком быстро. К этому моменту Дикарь к огромной радости Лайла сдает экзамен по грамотности. Я приношу ему праздничный торт, но ощущения праздника нет совсем. И волк, и дракон отводят своих детенышей-сумчатых к смотрителю зоопарка Рику на проверку навыков ухода. Оба сдают экзамен блестяще, после чего малышей приходится вернуть. К общему удивлению, Дикарь наотрез отказывается отдавать Тости. Он настолько жестко угрожает смотрителю Рику, что Лайлу потом приходится проводить с ним воспитательную беседу. В итоге Дикарь получает свое, и Тости теперь круглые сутки сидит в сумке у него на шее.
В день весеннего бала у
