парней и девушек составляет четыре к одному, за большинством столов сидит всего по одной аниме, за внимание которой сражаются все присутствующие мужчины. Забавно наблюдать за этими хулиганами, пытающимися демонстрировать безупречные манеры, хотя самые дикие студенты уже какое-то время усердно тренировались правильно держать ножи и вилки. Надеюсь, оценивание закончится пораньше, пока к ночи все не скатилось в привычный хаос.
— Если я еще раз увижу, как ты размахиваешь этим ножом, — рявкает Лайл на кого-то за соседним столом, — ты будешь разносить еду, а не есть ее.
— О, точно, — оживляется Минни, когда из боковой двери цепочкой выходят недовольные студенты в накрахмаленной белой форме официантов, неся полные тарелки.
Кое-кто из зала начинает над ними глумиться, и Тереза вместе с другими преподавателями тут же делают пометки в своих планшетах, снижая нарушителям баллы.
— Показывай свои лучшие манеры, — напоминаю я Дикарю, который снова чешет под воротником. — Тебе нельзя хватать плохие оценки. Это тебе не «Жемчужина». Здесь нельзя пить, развалившись на барной стойке.
— Скукотища, — бормочет Дикарь, подпирая подбородок рукой.
На закуску нам подают тыквенный суп-пюре, а затем жаркое, после чего включается музыка, и мы понимаем, что это классика.
— Вот дерьмо, — ворчит Дикарь. Лайл поднимается с места и протягивает мне руку в тот самый момент, когда Мардук встает, приглашая Минни.
Я сглатываю ком в горле и несмело вкладываю свою ладонь в большую, теплую руку Лайла, и он ведет меня на паркет. Минни бросает на меня тревожный взгляд, и мне требуется секунда, чтобы понять причину ее беспокойства.
В последний раз мы вдвоем танцевали в клубе Косы. Мой акула танцевал со мной. Неужели он планировал свой уход уже тогда? Неужели он пригласил меня на танец только потому, что знал: другого шанса у него больше не будет?
— Ангел. — Лайлу приходится слегка подтолкнуть меня, чтобы я встала в позицию, настолько я погрузилась в свои мысли.
Я снова бросаю взгляд на часы.
— Извини.
— Все хорошо, — тихо говорит он, и его большой палец ласкает мою лопатку. — Помнишь шаги?
К счастью, Тереза заставляла нас репетировать последние несколько месяцев, и простой вальс на четыре счета дается легко, когда меня ведет мой лев. И все же весь танец я не отрываю глаз от своих туфель.
— Двигайтесь, мистер Пардалия, — раздается голос Дикаря. — Освободите дорогу цивилизованному зверю.
Лайл награждает моего волка испепеляющим взглядом, после чего целует мне руку и отходит к другим учителям и кураторам. Дикарь бесцеремонно кладет ладонь на ложбинку моих ягодиц и резко прижимает к себе, словно мы танцуем танго. Какое-то время мы двигаемся бедро к бедру, а затем он хмыкает, перехватывает мою руку, трижды прокручивает вокруг себя и снова притягивает вплотную. Я запрокидываю голову и беззвучно смеюсь от этого пьянящего восторга.
— Малышка, почему мы никогда не танцевали раньше? — Он улыбается мне, и его красивое лицо озаряет первая за долгие недели искренняя улыбка. — Ты выглядишь…
— Как? — спрашиваю я, снова ловя ритм.
Ему трудно подобрать слова, пока он кружит нас по залу в сносном вальсе.
— Так, будто ты любишь эту жизнь. С нами. Со мной.
Я потрясенно смотрю на него, а горло сжимается от внезапного приступа острой боли. Я сильнее сжимаю мускулистое плечо, на которое опираюсь, и прокашливаюсь, пытаясь скрыть, что готова разрыдаться.
— Я правда счастлива быть с тобой, Дикарь.
Он внимательно вглядывается в мое лицо.
— Иногда кажется, что это не так.
Мое сердце разрывается надвое от той муки, что читается в его глазах.
— Ты же знаешь, каково нам пришлось. Знаешь, сколько мы все выстрадали. — И сколько нам еще предстоит выстрадать.
Дикарь смотрит на меня с глубоким участием.
— Я хочу, чтобы ты знала: я всю оставшуюся жизнь положу на то, чтобы искупить… — Он сглатывает. — Чтобы искупить…
— Я знаю, — прерываю я его, останавливаясь у самого края танцпола. Я поднимаюсь на цыпочки и обвиваю руками его шею. — Ты делаешь меня такой счастливой. Я… я и не знала раньше, что такая любовь вообще существует.
Глаза Дикаря подозрительно блестят, и он утыкается лицом мне в шею, крепко прижимая к себе. У меня самой все плывет перед глазами. Мне приходится говорить мысленно, потому что я заметила часы над диджеем, и голос выдаст меня с головой.
Я буду любить тебя до скончания веков, Дикарь Фенгари.
Дикарь Костеплет, — отвечает он в моей голове. — Я хочу носить имя твоей стаи. Я твой.
— Почему ты заставил ее плакать, волк? — раздается яростный голос Лайла. Он подходит к нам, загораживая своим массивным телом от любопытных глаз.
— Он не виноват, — быстро говорю я, пытаясь высвободиться из объятий Дикаря, который продолжает крепко держать меня, не поднимая лица. Я поворачиваюсь и касаюсь ладонью сурового лица Лайла. — Мой красивый лев.
— Нет, красивый здесь я, — жалобно протестует Дикарь, наконец переводя взгляд на Лайла, хотя его лицо пошло красными пятнами. — А он — злой.
— Нет, ты — чокнутый, — грубо отрезает Лайл. — А я… — Он задумчиво хмурится.
Я ласково провожу большим пальцем по его гладко выбритой щеке.
— Ты мой, — твердо говорю я. — И всегда будешь моим. — Лайл вглядывается в мои глаза, словно пытается отыскать там ответ на что-то важное, а я снова кошусь на часы, и мой желудок сжимается от страха. — Но эта боль, — я прижимаю руку к груди, — она никогда не уйдет. Не уйдет, пока я не исполню то, что обещала матери.
— Я знаю, — отзывается Дикарь.
Мой чуткий слух улавливает долгожданные звуки. Снаружи одна за другой громко хлопают автомобильные двери. Меня начинает подташнивать, и я окутываю своей силой обоих партнеров.
— И именно поэтому, — шепчу я, — мне так жаль. Надеюсь, вы сможете меня простить.
Взгляд Лайла становится острым, все его чувства мгновенно обостряются.
— Простить за что?
На телепатических крыльях я посылаю сообщение через Коралловое море. Мой личный манифест возмездия.
Послание от Регины своему истинному.
Двери зала с грохотом распахиваются, и внутрь врываются не менее десяти вооруженных змей. Все они одеты в тактическую экипировку, а их автоматы нацелены на толпу.
И в этот момент начинается хаос.
Глава 92
Коса
Я скольжу сквозь холодный риф, наблюдая за проносящимся мимо косяком скатов, которые держат путь в более теплые воды, когда внезапно чувствую это.
Первобытный рев, пронзающий эфир, — женский и полный неистовой ярости. По правде говоря, я ожидал чего-то подобного гораздо раньше. Радиомолчание последних недель было почти невыносимым. Я не улавливал даже отголосков ее эмоций.
Вот только вслед за ревом моей Регины доносятся слова, отчетливые, как удар гонга. Этот
