соврать», — передразнивает он, поворачивая меня к себе лицом. В его глазах пляшут озорные чертики, вытесняя боль и усталость. — Герой-бюрократ. А как насчет меня?
Он притворно хмурится, касаясь моего носа своим лбом.
— Не хочет ли новая госпожа Хранитель Культуры поблагодарить того, кто говорил ей то же самое еще полгода назад? Кто верил в нее, когда даже Исадор смотрел как на пустое место? Кто твердил, что у нее все получится, даже когда она сама опускала руки?
Я смотрю на него, и смех — легкий, искристый, освобождающий — пузырьками поднимается изнутри.
Напряжение, державшее меня в тисках столько времени, лопается, растворяется без следа.
Я чувствую невероятную легкость, эйфорию, от которой кружится голова.
Мы живы.
Мы свободны.
И мы вместе.
— Ты прав, — говорю я, обвивая руками его шею и приподнимаясь на цыпочки. — Ты всегда в меня верил. Даже когда я сама в себя не верила.
Я тянусь к нему и целую.
Этот поцелуй не похож на тот, что был у академии — торопливый, со вкусом страха и прощания.
Нет.
Этот поцелуй — медленный, глубокий, тягучий, как тот самый вересковый мед.
В нем — торжество жизни.
В нем — обещание счастья.
Я растворяюсь в этом поцелуе, прижимаюсь к Эдгару всем телом, чувствую каждое его движение, каждый вдох.
Вокруг нас руины, дым и хаос, но сейчас я чувствую себя так, словно стою на вершине мира.
И этот мир — наш.
И есть только двое: я и он.
Только тепло его губ, ладони на моей талии и щемящее, пронзительное чувство любви, которое захлестывает меня с головой, смывая всю грязь и боль прошлого.
Я дома.
Наконец-то я по-настоящему дома.
И я свободна.
Эпилог 1
Анна (полгода спустя)
Полгода.
Кажется, это так много. Целая жизнь уместилась в эти месяцы, и всё перевернулось с ног на голову.
Я сижу за массивным круглым столом в зале Королевского Совета и стараюсь не ерзать в слишком мягком, обитом темно-синим бархатом кресле.
Вокруг меня — высшая знать королевства. Герцоги, министры, генералы. И я. Бывшая попаданка, бывшая учительница, а ныне — Хранитель Культуры и член Личного Круга Его Величества.
Если в Магическом Совете, который расформировали и собрали с нуля, я чувствую себя как рыба в воде — мы спорим о реформах образования, утверждаем новые стандарты для академий, разрабатываем программы для одаренных детей из бедных семей, — то здесь я ощущаю себя абсолютной самозванкой.
Здесь решаются судьбы государства.
Налоги, торговые эмбарго, укрепление границ, дипломатические ноты. Я смотрю на карты, испещренные стрелками, слушаю доклады казначея и понимаю, что мне хочется сбежать. Спрятаться в своей лаборатории, зарыться в отчеты студентов — там всё понятно, там всё логично.
А здесь…
Неделю назад я даже набралась смелости и подошла к Кайросу после заседания.
— Ваше Величество, — сказала я, чувствуя себя школьницей перед директором. — Прошу вас, освободите меня от присутствия в Королевском Совете. Я не политик. Я педагог. Здесь я бесполезна.
Король посмотрел на меня своими пронзительными серыми глазами, в которых за эти полгода прибавилось усталости, но убавилось холода.
— Анна, — произнес он мягко, но твердо. — Вы смотрите на этот зал? Что вы видите?
Я оглянулась. Треть кресел пустовала.
— Пустоту, — честно ответила я.
— Именно. Мы вычистили предателей. Тех, кто продавал интересы короны за обещания власти. Совет поредел. Мне не нужны здесь искушенные интриганы, которые умеют красиво говорить и еще красивее лгать. Мне нужны люди, у которых есть совесть. И смелость говорить правду. Вы доказали, что у вас это есть. Так что сидите и высказывайте свое мнение. Даже если оно вам кажется наивным.
И я сижу.
Судьба заговорщиков решилась быстро и жестко.
Король сдержал слово.
Никаких поблажек для родственников.
Изабелла была лишена всех титулов, всех прав на престолонаследие и родового имени. Её, привыкшую к шелкам и ваннам с розовой водой, отправили на пожизненную каторгу в Рудниковые Пустоши. Туда, куда она мечтала отправить меня.
Ирония судьбы, злая и справедливая.
Всё, что нарыл Люсьен, подтвердилось.
И даже больше. В её тайниках нашли не только недостающие артефакты, украденные из академии.
Там нашли его…
Когда гонцы принесли эту весть, я впервые в жизни увидела в глазах Эдгара… слезы.
В подземельях замка Изабеллы, в камере-одиночке, нашли бывшего ректора Розвелла.
Отощавшего до состояния скелета, покрытого шрамами от пыток, но — живого. Изабелла почти полтора года пыталась выбить из него местонахождение Ядра. Ломала его тело, морила голодом, угрожала.
Но Розвелл не сказал ни слова.
Он держался на одной лишь силе воли и вере, что когда-нибудь кошмар закончится.
Сегодня в академии Чернолесья праздник, какого эти стены не видели с момента основания.
Мы отменили занятия.
Весь двор украшен флагами и цветами. Студенты высыпали на улицу, преподаватели стоят в парадных мантиях, и даже Громвальд начистил свой топор до зеркального блеска, хотя, казалось бы, зачем?
В ворота въезжает открытая коляска.
Эдгар идет рядом с ней, придерживая лошадь под уздцы, и его лицо сияет такой гордостью и счастьем, что на это больно смотреть.
В коляске сидит человек.
Я видела его только на старых портретах в холле. Там он был статным, полным сил мужчиной с черной бородой.
Сейчас передо мной старик. Его кожа пергаментная и тонкая, волосы совершенно белые, а руки дрожат, лежа на пледе, укрывающем колени.
Но глаза…
Глаза у него живые, ясные, молодые.
В них горит тот самый огонь познания, который я пыталась разжечь в студентах весь этот год.
Коляска останавливается. Эдгар бережно помогает Розвеллу подняться. Старик опирается на трость, но отказывается от поддержки, делая несколько шагов ко мне.
Толпа замирает.
Студенты смотрят на легенду, вернувшуюся с того света, раскрыв рты.
Я чувствую, как краска заливает лицо.
Мне неловко.
Я стою на его месте. Я управляю его академией. Вдруг он сочтет, что я всё испортила? Что я недостойна?
— Мастер Розвелл, — я склоняю голову в почтительном поклоне. — Добро пожаловать домой. Для нас честь…
Он не дает мне договорить. Он подходит вплотную и, к моему изумлению, берет мои руки в свои — сухие, теплые ладони.
— Анна, — его голос тихий, надтреснутый, но в нем столько теплоты, что у меня щиплет в носу. — Эдгар мне всё рассказал. Всё, до последней мелочи.
Он смотрит мне в глаза, и я вижу в его взгляде
