Я должна была бы насторожиться, но и чувствовала лишь жадную, томящую потребность.
— Если я сдамся… — мой голос был хриплым. — Я, наконец, получу эту прелесть внутри себя?
— Это весьма существенное «если». — Он звучал почти задумчиво, слегка наклонив голову, словно оценивая меня. Когда я буду уверен, что ты сможешь это выдержать. — Не думаю, что капитуляция обычно сопровождается попытками торговаться.
— Пожалуйста. — В отчаянии моего голоса не было ни логики, ни меры. Я испытала более сильное наслаждение, чем когда-либо в жизни; я должна была быть более чем удовлетворена. И всё же этот один оргазм лишь обострил мой голод, пустота, уходящая в самую кость, требующая быть заполненной и, чёрт возьми, ощущение его под моей ладонью… — Пожалуйста, Дур. Мне кажется, я умру, если ты не…
Он, наконец, двинулся к краю чаши, его руки мягко раздвинули мои бёдра шире, и длина его члена снова скользнула вдоль моих влажных губ. Лёгкое движение бёдер и его притуплённая головка упёрлась во вход, обещая мучение, обещая забвение.
— Пожалуйста, — выдохнула я.
— Вообще-то, — пробормотал он почти буднично, — думаю, что нет.
Давление исчезло.
И прежде чем я успела его остановить, прежде чем смогла схватить и силой притянуть обратно к себе, он опустился на колени в горячую воду.
В следующее мгновение его рот оказался на мне — горячий, влажный, беспощадный его рот, этот умный, убийственно язвительный рот, на мне, и одной этой мысли было почти достаточно, чтобы снова довести меня до края. Его язык скользнул внутрь меня. Погружаясь глубоко, затем медленно, намеренно проводя линию от моего входа к чувствительному узлу нервов выше не останавливаясь, даже когда я обвила ногами его плечи и вцепилась пальцами в его волосы, даже когда мне удалось выдохнуть сдавленное:
— Даже не смей…
Он прикусил.
Он, чёрт возьми, прикусил.
Я могла лишь надеяться, что Джей и Рук убежали далеко, очень далеко, потому что мой крик, должно быть, донёсся до каждого живого уха на многие мили вокруг.
Он издал низкий, одобрительный звук у меня между бёдер.
— Жалобы?
— Ты меня убьёшь. — Это вовсе не казалось таким уж невероятным. — Я серьёзно. Я умру. Я…
Тёплое прикосновение его смеха было невыносимым на моей ноющей плоти.
— Не волнуйся. Я тебя верну.
— Ты не можешь просто… О, чёрт.
Он снова провёл языком слишком, слишком легко для моих натянутых до предела нервов, пародия на нежность, оборачивающаяся жестокой, намеренной пыткой. И снова. И снова, пока я не начала бормотать бессвязно, и ему не пришлось прижать мои бёдра к камню, чтобы я не выгибалась навстречу, его язык кружил и дразнил с почти научной тщательностью, исследуя каждую линию и складку, выискивая ту самую точку, что заставляла меня выть. А затем он остался там, неумолимый, пока даже мои крики не иссякли, и я могла лишь лежать, позволяя ощущениям захлёстывать меня, пока второй оргазм не поднялся, не резкий и внезапный, а вытянутый из меня, как нарастающий прилив.
Этот всплеск выбил воздух из моих лёгких на задыхающуюся, дрожащую вечность.
Когда я снова пришла в себя, моё тело было опустошено, я лежала на спине на тёплом, гладком камне. Выжата досуха, выскоблена до пустоты и всё же, всё же этот ненасытный голод всё ещё ревел внутри меня.
— Умерла, — пробормотала я, глупо, опьянённо.
— Правда? — Он ловко снял мои ноги со своих плеч, затем поднялся и снова обвил их вокруг своих бёдер. Его губы были припухшими и влажными. Припухшими и влажными от моего наслаждения. — Досадно. Я собираюсь сделать ещё хуже.
Я больше не была существом из плоти и крови. Я состояла из вздохов, из нужды, из ноющей пустоты, и каждая последняя искра сознания во мне встрепенулась в тот миг, когда головка его члена снова коснулась моего разгорячённого входа, потому что это будет больно, конечно будет, но, ад под нами, это будет стоить того…
— Трага. — Его мягкий голос прорезал туман. — Смотри на меня.
Я резко вдохнула.
Я снова приподнялась на дрожащих, скользящих локтях.
Выражение его лица… дикое животное, сдерживаемое изношенными цепями. Он смотрел на меня так, будто я была всем, что стояло между ним и голодом, последним клочком добычи в опустошённом мире и до меня вдруг дошло, вспышкой внезапного понимания сквозь пелену мыслей, что принц разбитых сердец сегодня ночью так же гнался за забвением, как и я. Терял себя в контроле и одержимой сосредоточенности. Я здесь удерживала его на привязи. Смотри на меня.
Не приказ.
Просьба.
Я удержала его взгляд, когда он взялся за мои бёдра. Когда он замер, выжидая моего кивка, и затем, наконец, наконец двинулся вперёд.
Медленное, шелковистое давление вошло в меня, дюйм за опустошающим дюймом. Наполняя меня целиком. Растягивая меня, столь неумолимо, что мне было трудно даже дышать, пока он продвигался всё глубже… и всё же той боли, к которой я готовилась, не было. Ни жгучего трения. Ни разрывающего натяжения. Лишь великолепная полнота, и ещё полнота, и ещё, ещё больше полноты, пока он не погрузился до конца, пока весь он не оказался внутри меня, и мне не показалось, что я вот-вот разойдусь по швам.
Я знала, что это будет приятно.
Я не понимала, что это может быть ничем иным, кроме как прекрасным.
Челюсть Дурлейна была напряжена от усилия сдержанности, его дыхание выходило размеренными выдохами в пространство между нами. Но он не двигался, пока я привыкала, пока я неглубоко вздыхала и пыталась осознать все это — черт знает сколько дюймов его, внутри меня.
— Хорошо? — пробормотал он, и это был вопрос, а не побуждение.
— Очень хорошо. — Я попыталась приподняться, кружась от желания коснуться пальцами его влажной, иссечённой шрамами груди. Мой голос был сбивчивым, разум блаженно пустым. Я что, боролась с ним? Я больше не хотела бороться. Я просто хотела, чтобы он взял всё под контроль и дал мне больше, хотела этого натиска ощущений, не оставляющего места ни мыслям, ни страхам, ни чему-либо ещё. — Не… не больно. Совсем.
Он резко втянул воздух.
Я моргнула, пальцы напряглись.
— Дур?
— Ничего. — Он обхватил мои ягодицы, прижался губами к впадине у моей шеи. — Просто, возможно, мне придётся кое-кого убить. Позже.
— Не сейчас, пожалуйста, — выдохнула я, одурманенная, не вполне понимая, о чём он, и не вполне желая понимать. — Мне нужно больше этого. Очень. Пожалуйста.
— Я знаю, сладкая, — тихо сказал он, слегка смещая меня на камне. Его голос был таким низким. Таким низким и таким безопасным. Казалось, это единственное, что осталось важным в мире его голос
