встретился с Тунгусовым, и от нее, Антонины, требовалось теперь съездить к нему в мастерскую для уточнение некоторых деталей покупки. Адрес и контактный телефон прилагались. А дальше как в том стишке. Дело было вечером, делать было нечего. Тридцать первое декабря – не самый лучший день для выездов, и пыхтя в пробке, Тоня несколько раз подумывала повернуть обратно. Закрыться в своей одинокой квартире, закутаться в одеяло и до полуночи смотреть по телевизору старые-добрые новогодние фильмы. Но так и не повернула. Так и не закрылась. Вместо этого она благополучно добралась до дома художника, уже ожидающего ее на крыльце.
Сандерс оказался совсем не таким, каким его позиционировали СМИ. Предложил гостье тапочки, лично поднес чашечку ароматного чая. Если и был в его поведении налет так называемой звездности, то почти незаметный. У Тони не было никакого желания задерживаться здесь, но обаяние художника неожиданно подействовало на Шаталову так же, как осмотренные ею картины. Неспешный разговор, сначала о погоде-природе, перерос в беседу двух взрослых, хорошо понимающих друг друга людей. Они оба выросли в бедных семьях, оба старались подняться из грязи как могли. Но если у Тони не было ничего, кроме внешних данных да пробивного характера, то мужчину Всевышний наделил еще и талантом рисовальщика. Не слишком выдающимся, но достаточным, чтобы в купе с богатой фантазией и коммерческой жилкой, вытащить Леха из самых низов. Пусть и не творческий Олимп, но на горку местного масштаба уж точно. Сама не зная почему, Шаталова поделилась с ним своей неказистой историей, а Сандерс, в свою очередь, любезно позволил ей говорить, не прерывая и не задавая вопросов.
Жизнь перестала казаться такой уж никчемной и пустой, а день – неудачным, когда за окном послышался звук заглушаемого мотора, а через пару минут в гостиную не ввалились трое. Двое нежданных гостей были Шаталовой незнакомы, но за их спинами маячила Люда. Уж кого-кого, а нервную учительницу из паба, Тоня ожидала увидеть в доме художника в последнюю очередь. Огромные зеленые глаза за стремительно запотевающими стеклами очков стали еще больше и круглее. Все же Даня ни просто так назвал свою преподавательницу русского языка совой.
На несколько секунд Антонина совсем растерялась. Ей вдруг стало необычайно страшно, по телу прошел разряд, так что подушечки пальцев на ногах закололо. И вся эта комната с низкими шкафчиками, с зеленым нелепым креслом в углу, показались женщине чем-то вроде бутафории. До того происходящее: разговор, осмотр картин, – все это было не более, чем репетицией в ожидании других актеров. А сейчас занавес поднялся, а Тони даже не знала, какова ее роль. Потому что в жизни не бывает таких совпадений. Потому что у простых художников не может быть такого пронзительного взгляда. Мысль: «Он все это подстроил. Специально заманил к себе», – уже не казалась такой абсурдной, когда вслед за Тоней во двор по ступенькам сбежала Людмила и схватила ее за рукав шубы.
– Мне надо с вами поговорить. – И от этих слов у Шаталовой волосы на шее встали дыбом.
– О Данииле, как я понимаю?
– Да. Что вы от него хотите?
Что она хотела от своего ангелочка? Только присутствия. Хотела видеть его, слышать его голос, чувствовать такое долгожданное тепло в своей постели. Они с Тунгусовым спали в отдельных спальнях, словно какие-нибудь монаршие особы. И хоть муж часто наведывался к Тоне в опочивальню, но именно наведывался – у них не было того общего пространства, того самого кусочка мира, где можно вдвоем отгородиться от всех тревог.
В огромной двухуровневой квартире Шаталова чувствовала себя таким же предметом декора, как огромная ваза между пролетами окна или панно из деревянных планок, прикрепленных под разными углами – работа какого-то модного архитектора из Сибири. Тунгусов был падок на подобного рода «шедевры», тщательно собираемые им в разных уголках мира. На втором уровне висели африканские маски, в кухне красовалась небольшая скульптура кораблика, который сам собой переваливался через волны и шевелил парусами. Скульптурка Тоне нравилась, маски, как и большинство собранного мужем хлама, не очень.
Статуэтки собирали пыль, картины статично висели на гвоздях, сливаясь с общей пятнистостью обстановки, вазы копили фантики от конфет и никому, кроме уборщицы, приходящей два раза в неделю, до них не было никакого дела. В этом отношении Тимофей напоминал маленького ребенка, что играет новым самолетиком или машинкой первые полчаса, а потом складывает его в ящик к другим игрушкам и начинает требовать у родителей новое развлечение.
Поэтому, переехав в съемное жилье, Шаталова первым делом избавилась от единственного рисунка в коридоре, убрав тот в чулан. Не потому, что рисунок ей не нравился. Просто служил лишним воспоминанием о собственной роли в жизни мужа – роли привезенной из деревни экзотической пташки, которая по недоразумению умела не только петь, но и, оказывается, нуждалась в еде и порой гадила на пол клетки.
Чего она хотела от Дани? Да, по сути, ничего. О чем и не преминула сообщить Людмиле. Та все-таки разжала пальцы, высвободив рукав шубы, но саму Шаталову никто пока не освобождал. Развернувшись лицом к учительнице, она добавила:
– А чего от него хотите вы?
Вопрос, похоже, застал Людмилу врасплох. Огонек решительного желания вытрясти из Шаталовой некую правду, потух в глазах учительницы. Она потупилась, но тут же бросилась с новыми силами в атаку.
– Даня – всего лишь подросток. Пусть он и выглядит взрослым, но на самом деле, Рябин обычный мальчишка, школьник. Не знаю, какие обстоятельства заставили вас так себя вести, но в вашем возрасте стыдно… – Люда запнулась.
– Стыдно спать с молоденьким парнем? Вы это хотели сказать? – С вызовом спросила Антонина. – Или стыдно кого-то любить?
– Значит, я права… – вздохнула под нос учительница.
– Я знаю, сколько Дане лет. Тем более, мне известно, сколько в нашем обществе таких вот… святош, готовых как в Средневековье, потащить тебя на костер лишь за то, что ты рыжий, или что хозяйство ведешь лучше, чем твои соседи. Нет, мне не стыдно. Более того, я горжусь тем, что могу нравиться такому парню, как Даня. Я не нарушала закон, не соблазняла его, не заставляла быть со мной. Так что вы мне инкриминируете? Только то, что ему восемнадцать, а мне – сорок два? Ну, простите, что родилась так рано!
Людмила молча выслушала ее. Даже не попыталась перебить, так что Шаталова уже обрадовалась своей победе. Шаг и мат, ваша карта бита! Но у преподавательницы нашелся козырь.
– Ваш возраст меня не интересует. Хотя признаю, увидев вас первый раз с Даниилом
