суд. Сейчас же. И зовите не только совет, но и тех, кого я лечила. Солдат, женщин из гарнизона, семьи приграничья, придворных, лекарей, кого угодно. Я никуда не пойду отдельно. Или вы хотите, чтобы все увидели, как именно совет боится одной женщины?
Грей посмотрел на неё внимательно.
Почти с интересом.
Как хищник, который на миг зауважал добычу ровно в ту секунду, когда решил рвать её медленнее.
— Хорошо, — тихо сказал он. — Пусть будет по-вашему.
Тарр выругался себе под нос.
Он понял то же, что и она.
Это не уступка.
Это новая сцена.
И Грей решил, что на большой сцене всё равно сможет её утопить — просто уже не в шёпоте, а под аплодисменты тех, кто любит чужое падение.
— Через час, — продолжил он. — Большой зал южного крыла. Совет соберётся полностью. И, разумеется, миледи Вэрн сможет привести любых свидетелей, которых сочтёт нужными. Если они осмелятся явиться.
Осмелятся.
Правильное слово.
Потому что теперь любой, кто встанет рядом с ней, станет виден. Запомнен. Отмечен.
Грей склонил голову.
— До встречи, миледи.
И ушёл.
Не торопясь.
Не оглядываясь.
Как человек, уже двигающий на доске следующую фигуру.
Маги и стража потянулись за ним.
Коридор опустел не сразу. Сначала ушёл шум шагов. Потом напряжение. Потом только воздух стал снова воздухом.
Тарр захлопнул дверь так, будто хотел расплющить ею не только дерево, но и чужие планы.
— Это безумие, — сказал он.
— Да, — согласилась Алина.
— И всё же вы это сделали.
— Да.
Иара отставила миску на стол с явным желанием разбить её об чью-нибудь голову.
— Час. Вы дали себе час, чтобы найти свидетелей, удержать живым генерала, одеться, не упасть и не быть растерзанной советом в большом зале. Великолепный расчёт.
— Спасибо.
— Это не похвала.
— Знаю.
Морейн подошла ближе.
— Вам нужны не просто свидетели. Вам нужны те, кого нельзя будет заткнуть одним взглядом.
— Я знаю.
— Тогда начнём с того, что у вас уже есть. Девочка с драконьей лихорадкой — жива и в столице с матерью. Мать влиятельна и обязана вам больше, чем совету. Несколько раненых офицеров линии Вэрнов сейчас при дворе. Жёны гарнизона, которых вы принимали бесплатно, остановились в нижнем крыле паломнического дома. И…
Она едва заметно помедлила.
— …И если Тарр найдёт Селину живой, она может дать вам не только слух, но и кровь на бумаги.
Тарр коротко кивнул.
— Я уже послал людей. Ещё до признания.
Хороший.
Очень.
Алина повернулась к столу.
Рейнар лежал в полубреду, слишком бледный даже на фоне простыней. Повязка пока держалась. Лоб — мокрый. Дыхание — тяжёлое, но не захлёбывающееся. Он не проснулся на голос Грея, но тело всё равно отозвалось: пальцы правой руки чуть сжались, будто даже в жару искали меч или её запястье.
Она села рядом.
Коснулась его лба.
Горячий.
Слишком.
И через связь тут же вошла вся та же тяжёлая, мутная волна — боль, жар, непроглядная усталость и очень глубоко, почти на дне, упрямое знание о ней. О том, что она рядом. Что не ушла.
У неё перехватило дыхание.
Не время.
Не сейчас.
— Мне нельзя уходить надолго, — сказала она.
— Придётся, — отрезала Морейн. — Если вы не придёте сами, на суд принесут только их версию.
— А если я приду и он здесь сорвётся в горячку?
Иара ответила сразу:
— Я останусь.
Алина подняла на неё глаза.
— Вы понимаете, что этим уже выбираете сторону?
— Я понимаю, — сухо сказала Иара, — что мужчина после такой операции не должен оставаться на попечении людей совета, если хочет пережить не только политику, но и утро. А ещё понимаю, что впервые за много лет увидела медицину, а не пародию на неё. Этого мне пока достаточно, чтобы не предавать вас по глупости.
Честно.
Хорошо.
— Тогда слушайте, — сказала Алина быстро. — Воды понемногу, но часто. Если пойдёт в дрожь — накрыть, не давать мёрзнуть. Если начнёт гореть сильнее — снова обтирать, но не ледяной. На повязку смотреть каждый четверть часа. Если промокнет — зовёте меня, даже если я стою перед всем советом.
— Запомнила.
— И никого не подпускать с настоями, порошками и благими советами.
— Запомнила.
Тарр уже был у двери.
— Я собираю свидетелей.
— И Селину, — напомнила Алина.
— В первую очередь её.
Он исчез.
Морейн подошла к туалетному столику, словно эта комната уже стала ей временным штабом.
— Вам придётся не просто оправдываться, — сказала она. — Вам придётся нападать первой.
— Я тоже это поняла.
— Хорошо. Тогда запоминайте. Совет ударит по четырём точкам. Подмена личности. Колдовство или запрещённое воздействие. Отравление прежней Аделаиды и вмешательство в политику линии. Каждую надо не только отбить — перевернуть.
Алина выпрямилась.
Жар в крови после бессонной ночи и признания уступил место знакомой рабочей ясности.
Операционная.
Критический пациент.
У тебя минута до разреза.
Плачущие родственники за дверью.
И только ты решаешь, тонет дело или нет.
— Подмену отбиваю тем, что у них нет ни механизма, ни смысла, — сказала она вслух, быстрее, чем успевала думать. — Если прежнюю Аделаиду травили месяцами, я не могла начать её убивать задолго до собственного “пробуждения”.
— Да.
— Колдовство — переворачиваю на дом. Если дом ответил на слова Рейнара, значит, принял меня, а совет ставит под сомнение уже не меня, а саму линию.
Морейн кивнула.
— Опасный аргумент. Но сильный.
— Отравление — давим на цепочку: Бригитта, лекарь Дормен, пропавшие бумаги, секретариат Грея, тайный склад, старые записи Аделаиды.
— Бумаги у вас украли.
— Но не память.
— Хорошо.
— Вмешательство в политику… — Алина выдохнула. — Тут приводим тех, кто выжил. Кого лечили. Кому помогли склады, вода, кухня, санитария. Пусть скажут сами, чем именно я “вмешалась”.
— Именно.
Морейн смотрела уже иначе.
Не с осторожным интересом.
С признанием игрока.
И это тоже было опасно.
— Вы и правда быстро учитесь, — сказала она.
— Нет. Просто очень не люблю проигрывать людям, которые уже всё за меня решили.
Она встала.
Мир слегка качнулся.
Усталость всё-таки догнала — злой, липкой волной. Ноги стали тяжелее. В висках застучало.
Иара поймала её взглядом сразу.
— Вы бледная.
— А вы наблюдательная.
— Это тоже не комплимент.
Алина подошла к тазу, быстро смыла с рук остатки крови, потом вытерла ладони и лицо. В зеркало старалась не смотреть. Не хотелось видеть на себе одновременно синяк, бессонницу и то страшное, слишком живое знание, которое оставил в ней его голос: Я люблю вас, Алина.
Проклятье.
Даже сейчас, когда за дверью строится суд, когда совет готов рвать её как кость, когда он сам лежит в жару и в полузабытьи, эти слова всё равно всплывали
