рассказать, — я тычу его пальцем в грудь. В очень твердую грудь.
— Продолжай, — он невозмутим.
— Ты даешь мне двусмысленные намеки и нарушаешь правила приличия, так приближаясь ко мне. Трогаешь за руку. И вроде бы ты ничего плохого не сделал. Пустил в дом, дал работу и взялся за мое дело, однако я чувствую, что ты переступаешь черту и…
— И что?
— Соблазняешь меня, — я сжимаю кулика. — Соблазняешь. Зачем нам сейчас притворяться парой в пустой библиотеке? Для кого? Или ты решил поразвлечься со мной? Беглая замужняя женщина, м? Порочить не надо, уже все испорчено. Отличный вариант. И заступиться за меня некому.
Хартинг поднимает руки, я делаю шаг назад, желая убраться от него прочь, но не успеваю. Он кладет ладони на мое лицо. Я сжимаю его предплечья. Наши взгляды встречаются.
— Закажи завтра себе нарядов. Красивых платьев, юбок и кофточек. Хочу, чтобы ты была еще краше, когда вновь начнешь бурчать на меня.
— Ты совсем меня не слышишь?
Он склоняется ко мне.
— Слышу. И еще как. Мне нравятся наши вечерние беседы, Карен. Такие эмоциональные и содержательные.
— Ты сумасшедший.
— Нет, судя по твоему описанию я вполне хорош собой.
В голове стелется туман. Я в тупике. Хартинг действительно сделал много хорошего, но в тоже время я… боюсь его. Именно что боюсь. Но в этом я ни за что ему не признаюсь.
— Это не так, — спорю я, хоть и понимаю, как это бессмысленно.
Взгляд Хартинга падает на мои губы. Один удар сердца. И он касается их своими. Прикосновение полно нежности и потаенной силы. Оно длится всего короткое мгновение и плавно перетекает в поцелуй. Ласковый, но требовательный поцелуй.
Я не хочу отвечать. Мычу в ответ, стараюсь шагнуть назад. Посильнее обхватываю пальцами его предплечья, силясь убрать их. Ничего не выходит. Он как камень. Сильный, властный и неподдающийся.
Хартинг ласкает мои губы. Мое сопротивление ослабевает и поцелуй углубляется. Он мастерски создает иллюзию свободы, лишая напрочь воли.
Я чувствую, как меня тянет в бездну порока. Именно порока, похоти.
Жгучая сладость растекается по телу. Мне не хватает воздуха. Голова начинает кружится.
Боги.
Никто никогда меня так не целовал.
И я уже почти готова сдаться…
— Простите, милорд, я думала тут никого нет, — раздается голос Адель.
Мы прерываемся.
22
Карен
Хартинг отпускает меня.
— Иди, Адель, — спокойно, даже равнодушно говорит он.
Боги, нас видели вместе. Целующимися. Я заливаюсь краской. Тело дрожит… И я всеми силами хочу верить, что оно дрожит от стыда и раздражения, а не по другой причине.
Я стою в ожидании, когда горничная уйдет. У меня не хватит сил обернуться и сделать невинное выражение лица. Пылающие щеки так легко не скрыть.
Двери закрываются.
— Теперь все в особняке будут верить в наше представление об истинности. Ты ведь этого добивался? — слова даются нелегко. На губах все еще тлеет поцелуй. Такой страстный и умелый, что у меня чуть кружится голова.
Я всматриваюсь в лицо Хартинга, ища ответа в глазах-льдинках. Прошу, скажи, что ты поцеловал ради спектакля. Ты услышал шаги и решил разыграть сценку. Глупо, ведь ты не мог предугадать откроется ли дверь в библиотеку, но… Пусть так. Я приму эту ложь. Потому что я не хочу еще одних отношений. Они страшат меня не меньше тюрьмы или лечебницы.
— Да, я хотел, чтобы нас увидели вместе.
Он лжет. Лжет! Но я поверю. Должна это сделать.
— Отлично сработало, — я пячусь, не в силах обернуться к нему.
— Если ты выйдешь сейчас, то наш спектакль не будет засчитан. Слуги будут задаваться вопросом почему ты сбежала от меня. Ведь поцелуй прервался, и сейчас нам ничего не мешает.
— Я не собираюсь тут оставаться.
— А чего ты боишься? — Хартинг идет ко мне. Он словно хищник, подкрадывающийся к добыче. — Что я буду тебя соблазнять?
Я издаю смешок. Да уже соблазняешь!
— Я всего лишь хочу вернуться к себе. Я устала после работы в саду.
— Так давай отдохнем вместе, — Хартинг хватает за руку и увлекает за собой на софу.
Ноги путаются, юбка мешается, а я слишком вымоталась за день, чтобы побороться с ним. К тому же, его слова не лишены логики. Если я сейчас сбегу из библиотеки, то нарушу наше представление. Тогда завтра у меня обязательно спросят не поругались ли мы?
Хартинг усаживает меня рядом с собой. Наши бедра соприкасаются, и даже сквозь несколько слоев ткани я ощущаю, исходящий от него жар.
Он кладет руку на спинку позади меня. Его пальцы едва касаются моего плеча. Вроде обнимает, а вроде и нет.
— Я бы предпочла уйти в спальню.
— Я бы тоже предпочел кровать софе.
В ответ я бью локтем его в живот. Хартинг непонимающе смотрит на меня пару секунд, а потом с театральным пафосом разыгрывает, как сильно я его ударила.
— О, Карен, ты так жестока, — он закатывает глаза.
— Хватит уже, — бурчу я, испытывая неловкость.
— Хорошо, тогда может расскажешь о себе? Как ты оказалась замужем я знаю, а что было до? — он касается указательным пальцем моего колена и проводит лини. вверх по ноге.
23
Хартинг останавливается посередине бедра и убирает руку. Он чуть отстраняется и повторяет вопрос.
— Что было до замужества?
Я скрещиваю руки на груди. Что ему рассказать? Ничего особенного в моей жизни не случалось. Ни забавных историй, ни веселых приключений.
— Тебе правда интересно? Потому что если ты решил развлечься так, то…
Хартинг вскидывает руку, прерывая меня.
— Интересно, — вкрадчиво произносит он.
Я прищуриваю взгляд.
— Интересно, чтобы убедительно притворяться?
Он качает головой.
— И это тоже. Но мне интересно в принципе узнать о тебе побольше.
Хартинг говорит так спокойно, что я невольно расслабляюсь. В конце концов, я не обязана откровенничать, и сама могу выставить границы.
Проблема в том, что обид и переживаний накопилось так много, что я боюсь не выдержать. Боюсь, что не смогу вовремя остановиться, что не хватит сил одернуть себя, сказать: «Карен, хватит. Замолчи!» Боюсь, что меня начнет нести и словесный поток не закончится, пока я не разревусь и не начну вопить о том, как несправедлив этот мир.
— Да что мне рассказать-то… Родилась, наверно, в счастливой семье. Во всяком случае мне так говорили, потому что свою маму я не помню. Она умерла, когда мне не было еще и года. Отец женился на другой. Мачеха не приняла меня и не любила. Между нами всегда была тихая неприязнь, но, когда
