каменнолицая медсестра, которая сопровождала меня в первый день.
– Доктор Дормер просит вас зайти в его кабинет, мисс, – сказала она без всякой интонации. – Сейчас.
– С ним что-то случилось? Новые пациенты? – спросила я, вставая.
– Он сказал “зайти”. Больше ничего.
Лицо медсестры ничего не выражало, и я вдруг подумала: а вдруг она сказочный голем, которого доктор Дормер создал, чтобы тот выполнял его приказы? Или чудовище Франкенштейна, оживленное электричеством?
В коридорах царила непривычная тишина, будто само здание затаило дыхание. Когда я поднялась в башенку, то увидела, что дверь приоткрыта.
– Доктор Дормер? – окликнула я. – Это Лина Рэвенкрофт.
– Да, войдите, – голос был глухим и безжизненным.
Доктор Дормер сидел за своим массивным дубовым столом, склонившись над какими-то бумагами. Он был снова одет в свой безупречный черный сюртук, волосы аккуратно зачесаны назад, но даже при тусклом свете газовых рожков я увидела то, чего раньше не замечала или не хотела замечать.
Его лицо было не просто бледным – оно казалось пепельным. Под глазами залегли глубокие, почти фиолетовые тени, кожа на скулах натянулась, обострив черты. Доктор Дормер выглядел так, будто не спал несколько недель. Наверно, его истощение было такое же, как у пациентов с самыми тяжелыми формами энергетического вампиризма или душевного выгорания, о которых он мне рассказывал.
– Присаживайтесь, мисс Рэвенкрофт, – сказал доктор Дормер, не поднимая глаз. Его пальцы, обычно такие уверенные, дрожали, когда он перекладывал листы.
– Доктор, с вами все в порядке? – испуганно выпалила я, не в силах сдержаться.
Доктор Дормер наконец поднял голову и посмотрел на меня – в его серо-зеленых глазах, обычно таких пронзительных и спокойных, я увидела туман и глубокую непреодолимую усталость.
– Все в порядке, – ответил он механически. – У нас намечается сложный случай. Девочка, десяти лет, синдром беззвучного крика.
Я уже знала, что это такое: когда страх или ужас настолько сильны, что буквально парализуют голосовые связки на тонком плане. Человек физически может говорить, но не может издать ни звука – энергетические структуры, отвечающие за звук, заблокированы сгустком паники.
– Я готова, – сказала я, по-прежнему не отрывая взгляда от лица доктора. – Но вы… вам нужно отдохнуть!
Дормер лишь отмахнулся.
– Некогда. Симптомы прогрессируют. Если не вмешаться в течение суток, блокировка может стать необратимой. Она навсегда останется немой.
Он попытался встать, оперся на стол, и вдруг его тело содрогнулось – и это была не конвульсия, а глухая подавленная волна боли. Дормер замер, сжав губы, и я увидела, как на его лбу выступили мелкие капельки пота.
– Доктор! – я вскочила и сделала шаг к нему, уже понимая, что не сумею его остановить.
– Ничего, – выдохнул Дормер сквозь зубы. – Просто головокружение. Не выспался.
Но я чувствовала болезнь – тяжелую, старую, въевшуюся в самое нутро. Она исходила от ауры доктора Дормера, которая сейчас не была ровным контролируемым полем, а напоминала рваное померкшее сияние, изъеденное изнутри черными пульсирующими пятнами.
– Вы больны, – прошептала я. – Доктор Дормер, вы больны и скрываете это…
Дормер посмотрел на меня, и в его глазах вспыхнула вспышка гнева и тут же погасла, уступив место той же ледяной бездонной усталости.
– Это не ваше дело, мисс Рэвенкрофт, – сказал он тихо, но с непререкаемой твердостью. – Наша с вами общая забота это пациенты.
– А кто позаботится о них, если с вами что-то случится? – воскликнула я. – Кто обо мне позаботится?
Доктор Дормер устало закрыл глаза. Казалось, мысль о собственной уязвимости была для него невыносима.
– Со мной ничего не случится, – упрямо произнес он. – У меня нет на это права.
– Это не право, это закон природы! – воскликнула я, и осознала, что кричу на него. Впервые за все время. – Вы же сами учили меня видеть суть! И я вижу, что вы таете, как свечка!
Доктор Дормер снова попытался встать, на этот раз более успешно, и сделал несколько шагов к окну. Его походка была неуверенной – куда девался тот быстрый шаг, за которым я не поспевала?
Я едва не вскрикнула от отчаяния.
– Есть вещи, которые нельзя вылечить, Лина, – произнес доктор Дормер, глядя в серое небо. – Их можно только держать в узде. Ценой постоянного контроля и определенных жертв.
– Что с вами? – спросила я уже почти беззвучно, подходя ближе. – Пожалуйста, скажите. Я же ваша помощница, я должна знать!
Доктор Дормер обернулся, и в его взгляде было столько боли и одиночества, что я едва не расплакалась от отчаяния.
– Девочку зовут Флоренс, – глухо произнес доктор Дормер. – Ее привезут через два часа. Вам придется быть моими глазами, а я стану инструментом.
Он говорил это, но я слышала настоящие слова: “Мне будет очень плохо, Лина, и я полагаюсь на вас”.
– Да, доктор Дормер.
Он ничего не ответил – просто снова отвернулся, давая понять, что разговор окончен.
7.2
Я провела следующие два часа в библиотеке при больнице – мрачной комнате с высокими стеллажами, пахнущей пылью и старой бумагой. Искала все, что могло быть связано с хроническим истощением практикующих врачей, с ценой дара. Я листала древние фолианты на латыни и греческом, современные труды по парапсихологии, записки алхимиков. И постепенно, из разрозненных упоминаний, сложилась страшная картина.
Существовала болезнь, или, скорее, профессиональная деформация, известная как Тень Эмпата или Некротический резонанс. Она развивалась у тех, кто годами работал с чужими проклятиями, болью, негативными эмоциями, не имея возможности или не умея полностью от них очищаться.
Остаточные энергетические оттиски болезней накапливались в собственном поле целителя, как шлаки. Они начинали формировать квазиавтономные сгустки, тени излеченных недугов. Эти тени питались энергией самого целителя, медленно высасывая из него жизненные силы, вызывая физическое истощение, боли, а в конечном итоге смерть от того, что выглядело как полный отказ органов или стремительная чахотка.
Лекарства не существовало. В трудах упоминались лишь паллиативные методы: периодические энергетические чистки, которые со временем теряли эффективность, полный отказ от практики, что для таких, как доктор Дормер, было равносильно смерти, или передача Тени другому, добровольному носителю, что считалось величайшим преступлением против этики.
Я сидела, уставившись на пожелтевшие страницы, и чувствовала, как холодный ужас сковывает меня. Вот что скрывал доктор Дормер… Вот почему у него не было счастливых воспоминаний.
