гнусавый голос может принадлежать только одному человеку. Моё сердце, все чувства словно замерзают, когда я смотрю вверх, и вижу круглое лицо этого хряка.
Иммолио отпускает мою прядь, пальцем касается щеки. Этот палец, унизанный кольцами, противно тёплый и похож на палку колбасы. Волна тошноты подкатывает к горлу, вместе с чувством полной обречённости.
— Моя краса, — он обводит пальцем овал моего лица, — моя строптивая кобылка… Я не переставал думать о тебе ни на секунду, Бьянка. Если бы не твой дракон, мы бы уже давно были вместе. Но ничего, всё ещё можно наверстать.
Он кивает на дверь, и я покорно следую, куда он велит, ведь знаю — сопротивляясь, могу вызвать его гнев, и это может навредить ребёнку. Почему-то я понимаю, что дорога мне сейчас светит единственная — обратно в храм, но не чувствую страха. Ничего не чувствую.
Дженны нет. Нет нигде, ни в доме, ни снаружи. Она исчезла тогда, когда случился тот взрыв. Но и страха нет. Есть лишь полная обречённость, и какая-то заторможенность. Я не могу поверить, что всё взаправду.
Меня ведут через лес. Оглядываюсь, чтобы посмотреть, заперли ли они лесной домик? Но за нами следует шеренга людей Имо, мне ничего не видно.
На одной из лесных тропок виднеется экипаж. Я его помню ещё со времён глубокого детства, когда послушниц в нём возили на святую гору. А теперь меня везут в нём в храм, чтобы там… что? Принести в жертву?
Мозг просыпается. Не подавая виду, осматриваюсь в карете, но здесь нет ничего, что помогло бы мне сбежать.
Старший Брат Иммолио сидит напротив. Его ноги настолько коротки, что он даже коленями не достаёт до моих. И взглядом пожирает меня так жадно, словно…
— Если бы не драконий говнюк внутри тебя, — потягивает он, — я бы трахнул тебя так, что неделю ходить не могла бы.
Каким бы чудовищным не был смысл его слов, я вычленяю из них главное: он знает, что я беременна, и не может меня обидеть. Эта крошечная отсрочка даёт мне надежду. Кто знает, что ждёт меня в храме? Но я, хотя бы, на время защищена от домогательств этого свина.
Молчу, лишь бы не спровоцировать негодяя к каким-то действиям. Имо рассматривает меня с таким людоедским выражением лица, что меня начинает тошнить. Глубоко посаженные свиные глазки следят за каждым моим движением. А ещё он постоянно облизывает и без того влажные блестящие губы, при взгляде на которые меня бросает в холодный пот.
— Чё молчишь, Бьянка? Радуйся, что я тебя решил приютить. Твоему дракону ты нахрен не упала. Он ужа давно кувыркается с Элисон. Без меня ты оказалась бы на улице в мороз. Так что… — он наклоняется, и кладёт мне на коленку руку.
Чувствую, как ткань под его ладонью взмокает почти моментально. И почему-то я уверена, что это не самовнушение. В приюте Имо вечно ходил в робах с насквозь мокрыми подмышками. И запах от него был соответствующий. Впрочем, как и сейчас.
— Убери, — говорю ровным тоном.
— Почему?
Потому, что меня сейчас вырвет.
— Во мне драконье дитя, — стараюсь сохранять спокойствие, — если малыш решит, что я в опасности, то ты вылетишь из кареты раньше, чем я успею пикнуть.
Отчаянно блефую. Ведь уверена, что у моего сына нет защитного дара. Он Сноходец, а не Защитник. Но Имо это неизвестно. Пожевав мясистыми губами, послушник забирает руку и откидывается на спинку.
Едем мы несколько дней. Мой надзиратель ведёт себя на удивление сносно, разве что изредка делает заявления, от которых у меня кровь стынет в жилах. Например, что в следующий раз я забеременею точно от него, и уж на мне-то он женится. Я делаю вид, что не слышу этих угроз. Мне от них физически больно.
Третьего дня ударяет сильнейший мороз. Меня не спасает ни мой плащ, ни меховая муфточка, которую Имо достал из моей сумки и дал мне, что я грела руки. Ещё больше я удивляюсь, когда он велит кучеру остановиться в первом встречном городе и приносит из магазина для меня огромное пуховое одеяло.
Несмотря на мою ненависть к этому человека, я затыкаю гордость и заворачиваюсь в одеяло. Не время показывать характер. Нужно любой ценой сберечь ребёнка.
— Люблю, когда ты такая сговорчивая, — Иммолио растягивает в улыбке безобразный рот, — такой ты была в приюте, но твой дракон тебя испортил… Ничего, я знаю, как вернуть тебе былую кротость. Я знаю…
Что странно — Имо не называет Рэна по имени, только «твой дракон» и «этот дракон». Это удивляет меня, ведь в тот день, когда Дирэн продал меня, они болтали, как лучшие друзья.
Дирэн продал меня… Зачем? Неужели он знал, что меня хотят принести в жертву и вот так просто отдал меня? Зачем тогда пришёл в лесной домик, и велел Дженне спрятать меня от него и Иммолио? Иначе я… Иначе я погибну.
Нам нужно было убегать сразу, как Рэн ушёл, а мы легли спать… Но прошлое уже не изменишь. Да и у Дженны нет, и не было никаких обязательств передо мной — она помогала исключительно по своей доброте.
Я даже не могу обидеться на то, что она исчезла вот так вот просто. Хотя мне безумно больно осознавать, что Дженна приняла то, что меня хотят отдать тёмному богу, и просто ушла…
Путь занимает неделю. Когда я выхожу из кареты, и за мной закрываются высокие ворота храма Великой Драконицы, я ощущаю полнейшую безнадёгу.
Я выросла в этом месте. Неужели мне суждено здесь умереть?!
Медленно иду внутренним двориком, выложенным камнями. В голове столько воспоминаний, что хочется плакать. Почему-то вспоминается бедная Алинора, беременная от Имо, закрытая в башне. А ведь я смотрю на эту башню прямо сейчас, и у меня есть все шансы тоже попасть туда.
— Я дома, — Иммолио сунется рядом.
Он заметно потолстел. Я вполне могла бы убежать от него, если бы захотела — он не сможет долго тащить свои массивные телеса самостоятельно.
Видимо, потому он и не пришёл за мной в одиночку. Самостоятельно он годен лишь мучить девушек.
— Ничего, скоро ты тоже будешь рада, что вернулась, — всё приговаривает он, а у меня кровь стынет в жилах. Ведь он явно знает больше, чем я. Знает, что будет дальше. Оттого и строит планы.
— Куда мне идти?
Но Имо не даёт мне уйти просто так. Этот хряк ловит моё запястье, и сжимает до боли.
— Бьянка… — выдыхает он, оплевав мне всё лицо. От его смрадного
