санитаров. И за нами приехали бы из ГИС к тому же.
— Он репетитор, — сказала я. — Просто репетитор. Я наняла его, потому что совсем отчаялась. Он очень странный, но он реально помогает. Вчера я просто… не знаю. Устала. Вечеринка была классная, но я правда устала. И он помог мне уйти.
— А Матис?
— Что Матис? — устало спросила я. — Матис просто проходил мимо.
— Матис стоял в дверях балкона и смотрел на вас с лицом человека, который только что выиграл в лотерею, а потом уронил билет в унитаз, — сказала Софи, прищурившись. — Так что не надо мне про «проходил мимо».
Я уставилась в кружку. Это был новый поворот. Я думала, он усмехался, думала, ему смешно или все равно. А он…
— Это ничего не меняет, — сказала я, кусая круассан. — Я вчера была пьяная и неадекватная. Он вчера видел меня в обнимку с другим мужиком. Какая теперь разница?
Софи вздохнула.
— Ладно. Проехали. Давай лучше про твоего репетитора. Он точно нормальный? Безопасный? У него нет криминального прошлого?
— Нет, — твердо сказала я. — Он самый законопослушный человек из всех, кого я знаю. Пусть его аттестат просрочен...
— Аттестат просрочен, — повторила Софи, и я поняла, что снова сказала лишнее.
— Он архивариус по образованию, — быстро добавила я. — Решил переквалифицироваться в репетиторы. Бюрократические сложности.
Софи посмотрела на меня долгим взглядом. Потом достала телефон и начала что-то печатать.
— Ты что делаешь? — спросила я с подозрением.
— Заметки, — ответила она. — Досье.
— Досье?!
— На странного репетитора-психотерапевта, который появляется из ниоткуда, называет себя архивариусом и носит на голове одеяло. — Она печатала быстро, с азартом. — Пункт первый: загадочное прошлое. Пункт второй: неадекватная реакция на социальные ситуации. Пункт третий: чрезмерная близость с клиенткой. Пункт четвертый…
— Софи!
— Что? Я должна убедиться, что ты не вляпалась в секту. Или в мошенническую схему. Или в неудачный роман с неуравновешенным эмигрантом.
— Он не эмигрант.
— Англия, Гильдия, Гилфорд? — Софи подняла бровь. — Откуда у него такой акцент? Он вообще слово «терапия» произнес так, будто оно латинское.
— Он… много читает, — слабо сказала я, щурясь от собственной глупости.
— М-да, — сказала Софи, возвращаясь к телефону. — Досье пополняется.
Я откинулась на спинку дивана и закрыла глаза. Бороться с Софи, когда она в режиме расследования, было бесполезно. Она могла быть настырной, как бульдозер. Но при этом она была моей подругой. Единственной, кто реально за меня переживал.
— Соф, — сказала я тихо. — Он не мошенник. Правда. Он просто… очень странный. И очень старательный. И он первый человек за последний месяц, который не говорит мне, что я все делаю не так.
Софи перестала печатать.
— Я тебе этого тоже не говорю, — сказала она.
— Ты не говоришь это прямо. Но тоже говоришь.
Она помолчала.
— Я просто хочу, чтобы у тебя все было хорошо, — сказала она наконец. — Ты талантливая, Лея. Реально талантливая. Но ты постоянно сама себе роешь яму, а потом удивляешься, почему ты на дне. И я не знаю, как тебя от этого отучить.
— Я знаю, — сказала я. — Прости.
— Не извиняйся. Просто… будь осторожна, ладно? Если этот твой репетитор окажется маньяком, я себе не прощу.
— Не окажется, — улыбнулась я. — Он слишком боится всего вокруг, чтобы быть маньяком.
Софи посмотрела на меня странно, но промолчала. Мы допили кофе, доели круассаны, поболтали о всякой ерунде — о новых туфлях, о преподавателях, о планах на следующую неделю. К концу разговора напряжение между нами почти исчезло.
— Проводишь меня до метро? — спросила Софи, когда мы вышли из кафе.
— Ага.
Мы шли по мокрой от дождя улице, обходя лужи. Софи молчала, но я чувствовала, что она все еще прокручивает в голове нашу встречу, собирает факты, строит теории.
— Лея, — сказала она на прощание, уже у турникетов. — Ты заходила вчера на свою страницу в инстаграме?
— Нет, — удивилась я. — А что?
— Матис тебя зафолловил, — сказала она. — И лайкнул твои старые фото. Все тридцать семь.
Я открыла рот. Закрыла.
— Я думала, ты должна знать, ведь прежде никогда бы такое не пропустила, — сказала Софи, усмехнувшись. — Ладно, пока.
Она нырнула в метро, оставив меня стоять под дождем с открытым ртом.
Я достала телефон. Зашла в инстаграм. Новое уведомление: @mverner подписался на вас.
Я не знала, радоваться или паниковать. С одной стороны — Матис Вернер лайкает мои фото. С другой стороны — он видел меня вчера в обнимку с Риэлем и все равно лайкает мои фото. Это было совершенно непонятно и от этого еще страшнее.
Дома меня встретила тишина. Риэль сидел за столом в той же позе, в которой мы его оставили. Перед ним лежала раскрытая инструкция по магической шпаклевке, но, судя по отсутствующему взгляду, он не читал.
— Ты как? — спросила я, вешая куртку.
— Я испугался, — тихо сказал он. — Я подумал, что она все поняла. Я не умею врать.
— Ты справился, — сказала я. — Почти не врал. В основном говорил правду, просто не всю.
— Это называется умалчивание, — вздохнул он.
Я села напротив него.
— Риэль, завтра уже понедельник, — прошептала я, пребывая в шоке от того, как быстро пролетели выходные. — Разговор с деканом.
Он кивнул, и в его взгляде появилась знакомая решимость.
— Тогда начнем сейчас. Доставайте конспекты. У нас есть четыре часа до полуночи и еще два часа утром.
— В воскресенье вечером? — простонала я.
— Вы сами сказали: завтра понедельник, — напомнил он. Риэль раскрыл мою тетрадь по истории искусств и подвинул ко мне.
— Начнем с венского сецессиона, — сказал он. — Йозеф Хоффман, Густав Климт, Коломан Мозер. Запомните эти три имени.
Я тупо уставилась в тетрадь. Имена плыли перед глазами, смешиваясь с остатками похмелья и паникой.
— Риэль, — сказала я жалобно, — у меня в голове вообще ничего не помещается. Там сейчас только одна мысль: «меня отчислят». Она занимает всё пространство.
Он замер. Посмотрел на меня с тем своим выражением — смесь беспокойства и желания помочь любой ценой.
— Есть одна техника, — сказал он неуверенно. — Называется «фасилитация когнитивных процессов». Это разрешено Гильдией, я могу... ну, немного помочь вашему мозгу работать быстрее. Ненадолго. Если хотите.
— Это больно?
— Нет. Просто... как будто кто-то включил свет в тёмной комнате.
Я подумала секунду. Хуже уже не будет.
— Давай.
Он подошёл ближе, закрыл глаза и сосредоточенно нахмурился. Я почувствовала лёгкое тепло в висках — приятное, почти невесомое. Как будто кто-то осторожно погладил изнутри.
А потом... я вдруг поняла, что все имена, которые он называл, аккуратно разложились у меня в голове по полочкам. Климт — золотой период, Венская сецессион, «Поцелуй». Хоффман — архитектура, Сакре-Кёр? Нет,
