Зал взорвался звуками — не радостными возгласами, пока нет. Просто нарастающий шум реакции богов, нимф и фурий. Истина повисла над ними, как корона.
Она была единственной.
Гермес повернулся к Зевсу.
— Дело сделано.
Но Зевс ещё не закончил.
Он поднял руку, и комната задрожала.
Зевс спустился с возвышения, каждый шаг его был неторопливым, обдуманным — демонстрация самообладания перед аудиторией, которая следила за каждым его вздохом. Выражение его лица сохраняло осторожную нейтральность государственного деятеля, а не разгневанного отца.
— У тебя всегда был талант к театральному искусству, Гермес, — сказал он наконец, его голос был ровным, как стоячая вода, но в нём чувствовалось подводное течение, напоминающее морской прилив. — Можно даже восхититься твоим умением выбирать время.
Гермес отвесил скромный поклон.
— Стараюсь быть пунктуальным, отец.
Среди зрителей раздалось несколько смешков, но Зевс не улыбнулся.
Его взгляд переместился на Гекату.
— А ты, — сказал он непроницаемым тоном. — Кажется, ты снова произвела на меня впечатление. Умно, что ты позволила туфельке говорить за тебя. Никаких заявлений. Никаких петиций. Просто спектакль.
Геката невозмутимо склонила голову.
— Это заклинание старше, чем спектакль. Оно просто раскрывает то, что уже является правдой.
Зевс сделал ещё один шаг вперёд.
— Правдой, — задумчиво произнёс он. — Слово многоликое. По одной из версий, туфелька не смогла выбрать подходящую невесту из лучших людей Олимпа. По другой — ты придумала испытание, пройти которое могла только ты. Намерения, конечно, не имеют большого значения. Что остается неизменным, так это история, которую они решили рассказать.
— И то, свидетелями чего они были, — спокойно сказал Гермес. — Это распространится с вашего согласия или без него.
Зевс приподнял бровь.
— Так и будет? Истории — хрупкая вещь. Они зависят от дыхания говорящего. И некоторые ораторы… говорят громче, чем другие.
Наступившая тишина зазвенела, как колокол.
Тем не менее, он ни разу не повысил голоса. Он взглянул на собравшихся богов и нимф, крылатых вестников, речных духов, муз и младших оракулов, каждый из которых был очарован больше предыдущего.
Затем он снова посмотрел на Гекату, его тон был спокойным и почти весёлым.
— Интересно, что подумают в Подземном мире, когда услышат, что кто-то из них воспользовался сказками, чтобы подняться на Олимп.
Улыбка Гекаты была медленной и невозмутимой.
— Они поймут, что это я разыграла шараду.
Зевс слегка наклонил голову, словно соглашаясь с хорошо разыгранным ходом.
— Тогда пусть эта шарада закончится, — сказал он. — И пусть все присутствующие запомнят, что они увидели. Волшебство. Туфельку. Выбор.
Он повернулся обратно к возвышению, и от его мантии, словно от хвоста кометы, остались искры.
— Конечно, — добавил он, остановившись на первом шаге, — выбор имеет свои последствия. Иногда они отражаются далеко за пределами того, что человек сам сделал.
Гермес поймал взгляд Гекаты и встал рядом с ней.
— Тогда мы обязательно послушаем.
Зевс не оглянулся.
— Я ожидаю, что так и будет.
И с этими словами он снова вознёсся, заняв своё место над богами — всё ещё улыбающийся, всё ещё царственный, всё ещё наблюдающий.
— Очень хорошо, — сказал он, и голос его отдался эхом. — Пусть Олимп расскажет свою историю. Пусть они расскажут о Ведьме из Золы и крылатом боге, который подстрекал к мятежу с помощью туфельки.
Он повернулся к Гекате, его дыхание было подобно озону и стали.
— Но если ты оступишься, если даже тень от тебя обернётся против этого двора, я вычеркну тебя из анналов истории.
Геката склонила голову набок.
— Сначала вам придётся поймать меня.
С этими словами она повернулась к Гермесу.
И на этот раз, когда он протянул ей руку, это было не в тайне, не от стыда, не от страха.
Она взяла его, и хрустальные туфельки мягко звякнули, когда они вместе уходили мимо потрясённого молчания Олимпа.
Мимо трона, который всё ещё дымился от раскатов грома.
И к тому будущему, которое они создадут с помощью украденного времени, проницательной магии и любви, которые отказываются подчиняться.
14. Снова вернуться домой
Море мерцало, как расплавленное стекло, ловя солнечные лучи золотыми сетками, когда они накатывались на белые берега Делоса. Чайки кружили над головой медленными, ленивыми спиралями, их крики были высокими и праздничными. Под ними весь остров был превращён в сад, подходящий для свадьбы не смертных, а богов.
Геката стояла прямо за оливковой рощей, где она выросла, морской ветер трепал подол её фиолетового одеяния и играл с чёрными и белыми локонами, рассыпавшимися по спине. В её волосах были вплетены крошечные белые цветы — лунное кружево, произрастающие только на Делосе. У её ног ласка Гален нервно щебетал, время от времени пощипывая густую чёрную шерстку Кьюби. Доберман не обращала на него никакого внимания, высоко подняв голову и помахивая хвостом, будто это на ней собирались жениться.
За спиной Гекаты её мать, Астерия, застёгивала серебряную застёжку на её плече. Её отец, Перс, стоял неподалёку, скрестив руки на груди, и глаза его светились редкой гордостью.
— Ты могла бы сама править Олимпом, — сказал он, его голос был грубым и тёплым, как вулканический камень. — И всё же ты выбрала мужа без трона.
Геката беззаботно улыбнулась.
— Я влюбилась не в трон.
Её мать мягко рассмеялась.
— Хорошо сказано. Тебе понадобится эта сталь, когда твои дети унаследуют твой острый язычок.
Воздух наполнился шумом крыльев — крыльев, слишком коротких и кожистых, чтобы принадлежать чайкам. Летучие мыши Подземного мира стремительно спустились вниз, тенями проносясь по яркому небу. Они несли на своих спинах мышей, крыс и пауков. И пришли они не как предзнаменования, а как друзья, цепляясь за скалистые деревья и щурясь от света. Астерия склонила голову в знак одобрения.
— Ты вызвала их.
— Они настаивали, — сказала Геката. — Они — друзья. Я бы хотела, чтобы здесь были и другие, но, полагаю, нельзя иметь всё сразу.
С извилистой тропы под утёсами донёсся громкий скрип. Геката повернулась в ту сторону — и увидела свою колесницу.
Не Аида — он предложил, а Гермес любезно отказался. Вместо этого это была ещё одна преображённая тыква, на этот раз тёмно-золотистая, украшенная плющом и звёздной пылью. Она катилась на обсидиановых колесах, запряжённых двумя козлами с серебряными крыльями — подарками матери Гермеса.
И там, выходя из колесницы в костюме, сшитом из шёлка небесного цвета и нитей цвета грозовой тучи, стоял её жених.
Гермес.
Он шёл по тропинке с тихой радостью человека, который обошёл весь мир и нашёл пристанище в единственной паре глаз. Подойдя к Кьюби, он ухмыльнулся, затем наклонился, чтобы погладить Кьюби, прежде чем протянуть Гекате руку.
— Начнём, Ведьма из Золы? — спросил он тёплым от благоговения голосом.
— Только если ты поклянёшься не воровать мои растения.
— Обещаю. Но я буду воровать твоё сердце каждый день.
Она закатила глаза.
— Ты уже это сделал.
Церемония была короткой, красивой и древней. Астерия благословила их светом звёзд. Перс совершил возлияние на землю и небо. Чайки одобрительно закричали. Летучие мыши, словно украшения, свисали с деревьев. Крысы, мыши и пауки шуршали в ветвях. А когда Гермес надел на палец Гекаты кольцо из переплетённой лунной лозы и небесной бронзы, солнце засияло так ярко, что, казалось, замерло в восхищении.
Был пир. Смех. Музыка, заставлявшая чаек притоптывать лапками. Даже Аполлон исполнил мелодию на лире, которая донеслась по ветру, как тихое благословение. Геката накормила Галена из своей тарелки. Все накормили Кьюби.
Позже, когда последние лучи дневного света окрасили остров в розово-золотой цвет, Гермес повернулся к ней с той же мальчишеской улыбкой, что и в ночь бала.
