вместе с Анфисой Васильевной меня перевернули.
— Масло принесите — ещё раз скомандовал, видимо, доктор
И уже обращаясь ко мне, произнёс:
— Терпи, сейчас будет больно, терпи
Я только успела ощутить, как руки прикоснулись к моим ногам, а потом мне стало так больно, что я, прикусив губы, ни о чём не могла думать, только мычала, пока не услышала от врача:
— Дыши, давай, постарайся сделай вдох
И меня снова перевернули, и я постаралась вдохнуть и, когда у меня это получилось, мне вдруг стало легче.
Таким же образом мне промассировали руки, было больно, но то ли я притерпелась, то ли боль была уже не такой интенсивной.
Закончив, доктор посмотрел на меня с какой-то смесью удивления и восхищения, и даже, мне показалось, что неверия и сказал:
— Чудо, что вы ожили, я вам, скажу, что из «вегетативного состояния[2]» не выходят, если проводят в нём больше двух недель. Я впервые вижу такое.
А я поняла, что всё-таки хочу пить, о чём и сказала, вернее прохрипела.
Анфиса Васильевна снова убежала за дверь. Скорее всего она так и не принесла воды в прошлый раз, предпочтя позвать врача. И, надо признаться, они появились очень вовремя.
Пока ждали Анфису Васильевну, доктор пододвинул стул и, присев, рядом с кроватью, попросил подвигать глазами проследив за его рукой, что я успешно сделала.
Доктор довольно хмыкнул и весело произнёс:
— Надо же, чудо, просто библейское чудо. И, главное, как вовремя
Доктор покачал головой, видимо, каким-то своим мыслям. В дверь палаты вошла Анфиса Васильевна с подносом, на котором стоял графин и стакан.
Я смотрела на вожделенную воду.
Анфиса Васильевна помогла мне, поддерживая стакан, но я всё равно облилась.
Доктор приказал:
— Анфиса Васильевна, организуйте гигиену пациентке и после вызовите меня.
Доктор ушел, а Анфиса Васильевна, помогла мне встать, и мы пошли куда-то в коридор.
Я уже поняла, что со мной произошло «чудо». Вот только мы с доктором говорили о разных чудесах. Он о чудесном оживлении неизвестной мне девушки, а я о чудесном превращении из умирающей старухи с вредным характером, в умирающую девицу.
Анфиса Васильевна, повязав мне на ноги бахилы на завязках, довела меня о комнаты, которая оказалась, помывочной, потому что водопровод был, но то, как всё было устроено указывало на то, что здание явно не оборудовано по последнему слову техники, а скорее по «первому слову». В комнате стояла печка, на которой грелся большой чан.
Благодаря печке в «помывочной» было тепло.
Под пропитанной потом холщовой рубашкой у меня оказался большой, скрученный из какой-то старой простыни «памперс». Ну что сказать, моё оживление не прошло даром, «памперс» был использован по назначению.
Меня усадили в корыто, и Анфиса Васильевна начала меня поливать из ковшика, предварительно смешав воду в тазике.
А я молчала и рассматривала не свои ноги, аккуратные маленькие стопы, ноги были нездорово худыми, но по тому, что я увидела, можно было точно сказать, что омолодилась не меньше, чем на полвека, а то и больше.
Анфиса Васильевна, видимо была женщина словоохотливая, поэтому всё время, что она меня мыла, она говорила, и даже то, что я ей не отвечала, её совершенно не смутило.
— Это хорошо, барыня, что вы сегодня проснулись-то, видно, бог вас любит, а то ведь, — и Анфиса Васильевна снизила голос о шёпота, — завтра-то Иван Петрович велел вас в богадельню определить, а та-ам, — женщина даже на стала заканчивать, просто протянула слово «там» так, что стало понятно, что туда отправляли умирать.
Слушать мне было интересно, но я пока побаивалась задавать вопросы, надо было разобраться, где я, кто я, и что произошло.
Кожа на руках и ногах у меня была мягкая без мозолей, это означало, что физическим трудом это тело особо не занималось, да и то, что Анфиса Васильевна назвала меня барышней, указывало на то, что я могла находиться, вообще, в каком-то прошлом и, возможно, даже относится к какому-то сословию.
Но я пока старалась об этом не думать потому как никогда не верила в сказки.
Я выросла в стране, где всем говорили, что бога нет, а религия, это «опиум для народа», правда в последние годы все вдруг резко стали верующими, и иногда глядя по телевизору, как чиновники стоят многочасовые пасхальные службы, мне хотелось ругаться, что тяжело, наверное, думать о душе, глядя на мир из окна служебного автомобиля.
— Деньги-то ваш жених последние месяц назад внёс, а неделю назад, приезжал, красивый такой и, посмотрел на вас, послушал, значит, Ивана Петровича, что не жилец вы, да и сказал, что он собирается жениться и оплачивать ваше содержание больше не может.
Анфиса Васильевна тяжело вздохнула, и вдруг погладила меня по мыльной голове:
— А ведь Иван Петрович, и маменьке вашей писал, да пришёл ответ, что уехали они, не знаю, за границу иль ишо куда, а только тоже никаких денег больше не платили.
Женщина так сама расстроилась, что у неё выступили слёзы и она промокнула глаза, тыльной стороной кисти, шмыгнула носом и проговорила:
— Ну ладноть, главное, что вы пришли в себя, барышня, а значит всё наладится, и жениха нового найдёте, и маменька может вернётся.
Анфиса Васильевна встала, и с лёгкой улыбкой, проговорила:
— Давайте подымайтесь
Завернула меня в чистую сухую простыню, помогла надеть бахилы, и мы пошли обратно палату.
В палате Анфиса Васильевна помогла мне переодеться в не новую, даже можно сказать застиранную, но чистую рубаху.
Кровать уже кто-то перестелил, и я с удовольствием прилегла.
— Сейчас я покушать вам принесу, а потом Ивана Петровича позову, — Анфиса Васильевна почему-то прятала от меня глаза, и мне это не понравилось. О чём таком будет говорить Иван Петрович, что доброй женщине так неловко.
Глава 2
Бульончик и жидкая кашка показались мне божественно вкусными. Вероятно, ещё и потому, что я последние годы совсем почти вкуса не чувствовала. Вот если селёдочку под шубой, то да, но доктора-то часто солёного не позволяли.
А в этом теле, уже и не знаю, за какие заслуги или грехи мне вторая молодость досталась, а только пока я себя ощущала словно стоя на около двери в «сказочную страну», как Алиса.
Ещё бы узнать, как меня зовут, кто я и почему оказалась в таком молодом возрасте в коме на больничной койке.
Если жених платил отдельную палату, значит не такая уж и бедная я была, да и «маменька» вон за границу умотала. Тоже, наверное, не на последние.
Так
