дальше по тротуару.
В первый день декабря вселенная подарила мне — ещё две неправильно доставленные посылки, которые нужно разнести по адресам, поход за пластырями и ни одной черничной датской слойки в зоне видимости.
— Мне так жаль, милая, но у нас всё закончилось, — с другой стороны прилавка на меня с сожалением смотрит Пола, морщинки по обеим сторонам её рта углубляются от беспокойства. Я хожу в пекарню Полы с шести лет, прикладывая нос к витрине, с синими от черники щеками. — Хочешь, вместо черничной, с клюквой и яблоком?
Нет. Я хочу черничную датскую булочку. Одна только мысль об этом сладком, сахарном счастье и помогла мне протянуть это «утреннее пекло». Я мысленно держала эту мечту, как морковку на палке. Но Пола ведь не виновата, что они распроданы, так что я заставляю себя улыбнуться и киваю, готовая принять от этой женщины буквально даже крошки.
— С клюквой звучит отлично, спасибо.
Она тянется за длинную стеклянную витрину, а я тем временем осматриваю колено. Дырка в колготках расползлась, превратилась в косую прорезь на верхней части бедра. Я выгляжу как какая-то рождественская гранж-принцесса в твидовой юбке и сапогах до колена. Пластырь с единорогом добавляет немного цвета, по крайней мере. Это приятно.
— Ой-ой.
Я поднимаю голову. Пола почти пополам сложилась, шаря по своей витрине с выпечкой.
— Что значит «ой-ой»? — спрашиваю я.
Я ненавижу «ой-ой». Не уверена, что сегодня выдержу ещё хоть одно.
— Кажется, у нас закончились датские слойки.
— Все датские слойки? Даже с клюквой? Их нет?
При виде того, как абсолютное опустошение просачивается в мой голос, её лицо наполняется беспокойством.
Я всегда беру датскую слойку первого декабря. Всегда.
— Сегодня ты пришла намного позже обычного, — замечает она, окидывая меня критическим взглядом поверх прилавка. Кивает на моё разбитое колено. — В переулке дралась? Что с тобой случилось?
— Со мной случилась жизнь, — бормочу я.
Я пришла позже обычного, потому что пыталась сделать доброе дело, но, видимо, ни одно доброе дело не остаётся безнаказанным.
Помня об очереди, которая уже начинает расти у меня за спиной, я пробегаю взглядом по витрине. Из всего, что осталось, только парочка сливочных круассанов и несколько пончиков в сахарной пудре.
— Тогда пончик, — говорю я. И бросаю взгляд через плечо: — Простите, что задерживаю.
— Даже не надумывай, — отзывается Пола. Она подцепляет пончик металлическими щипцами и опускает в пакет «с собой». — По дороге прихвати кофе. У нас есть тот мятно-шоколадный мокко, который ты любишь. Скажи Имани на кассе, что он за мой счёт.
— Спасибо, Пола, — говорю я с вымученной улыбкой.
Я ем свой жалостливый пончик, запивая жалостливым кофе по дороге в «Воронье гнездо» — антикварную лавку, которую унаследовала от тёти Матильды несколько лет назад. Сахарная пудра украшает всю мою грудь, пока я сворачиваю на одну из множества кривых улочек, опоясывающих центр Аннаполиса, следуя по вымощенной дорожке вдоль гавани, что ведёт к «Вороньему гнезду». Расположенное в самом конце улицы, оно ждёт меня, мой дом вдали от дома, обрамлённый с обеих сторон искрящейся водой.
Кедровая дранка1. Зелёная рама. Вывеска с изогнутыми золотистыми буквами над дверью. Когда я подойду ближе, смогу разглядеть выцветшие карандашные отметки на внутренней стороне косяка, по которым мы с сестрой каждое лето мерили свой рост.
Пока родители стряпали бумажные отчёты в аккуратном манильском конверте2 в общем кабинете, тётя Матильда вырезала наше детство прямо на своих стенах. Я всегда умела находить чувство дома среди забытых вещей, которые громоздятся и пылятся на полках. Они давали мне надежду. Составляли компанию. Не раз я подбирала какую-нибудь потерянную безделушку и видела красоту в её несовершенствах. И думала, если я достаточно усердно поработаю над собственными «побитыми» и «поломанными» частями, смогу ли я тоже снова стать блестящей? Увидит ли когда-нибудь кто-то во мне что-то драгоценное?
Я перехожу с тротуара на маленький деревянный мостик, прямо у входа, каблуки сапог почти что отстукивают.
«Идём по доске», — любила говорить тётя Матильда, подмигивая.
Делаю маленький прыжок через последнюю доску и приветствую две огромные пихты Дугласа, терпеливо ожидающие у двери — доставка с рождественской фермы в паре городков отсюда. Я собираюсь украсить магазин под Бинга Кросби, который будет напевать из древнего проигрывателя в глубине, и запихнуть в себя столько мятно-шоколадной помадки, что от этого утра останется только неприятное воспоминание.
Но мои тщательно выверенные планы так и остаются спрятанными под ёлками. Даже не успеваю поставить их в подставки. Как только переворачиваю табличку «закрыто» на «открыто», нас захлёстывает беспрерывный поток покупателей. Я должна бы радоваться наплыву, но это как раз тот тип посетителей, которые задают массу вопросов и не покупают ровным счётом ничего, испытывая на прочность остатки позитива, за который я держусь исключительно силой воли. Обычно мне не в тягость разговоры, но одна женщина пятнадцать минут болтает по громкой связи, другая пытается впарить мне какую-то маску для волос, которой она «продолжительно» пользуется уже десять лет, а мужчина средних лет в кроссовках «Нью Бэланс» ходит кругами по отделу мебели, тяжело сопя.
— У вас нет прикроватных тумбочек в разобранном виде? — кричит он, уперев руки в бока и отставив в сторону один молочно-белый кроссовок.
«Это вам не «Икея»», — хочется огрызнуться.
Но я закапываю эту реплику туда же, где похоронила своё горе по поводу черничной датской слойки, и натягиваю на лицо улыбку.
«Улыбаемся и машем», — говорю я себе. — «Светлая сторона, светлая сторона, светлая сторона».
— Нет, мы не продаём антиквариат в разобранном виде, — мне хочется даже немного собой гордиться, когда голос остаётся ровным. — Но у нас есть несколько действительно чудесных экземпляров.
К тому моменту, как солнце начинает таять в закатных лучах в задних окнах, я вымотана, колено болит, и в магазине не висит ни одного украшения, кроме жалкого пучка омелы над дверью в задний кладовочный отсек. Переворачиваю табличку на двери и хлопаю одну из ёлок по боку, проводя пальцами по колючим веткам.
— Не переживай, подруга. Завтра будет новый день.
«Надеюсь, лучше. Надеюсь, тот, в который я всё-таки смогу развесить на вас гирлянды».
Ветер свистит над водой, пока я закрываю магазин, тяжёлый фигурный латунный ключ уютно ложится в ладонь. Ещё одна причуда тёти Матильды, которую, у меня так и не поднялась рука, изменить. Я засовываю ключ в карман и поднимаюсь вверх по улице, фонари по обеим сторонам дороги один за другим начинают мерцать в сгущающихся сумерках. По дороге домой ни одной
