знаю, птичка моя! — Он махнул рукой с длинными, аристократическими пальцами, и чашка тончайшего костяного фарфора с дымящимся чаем материализовалась прямо передо мной на инкрустированном перламутром столике. Аромат имбиря ударил в нос. — Ты, верно, сгораешь от любопытства? Терзаешься в догадках? Трепещешь?
— Есть немного, — честно призналась я, косясь на чай с подозрением. Вдруг там не имбирь, а сыворотка правды замедленного действия?
— Эйра, — ректор вдруг сложил руки на груди и посмотрел на меня с такой отеческой теплотой и гордостью, что мне захотелось обернуться. Может, за моей спиной стоит призрак какой-нибудь великой целительницы? — Ты — наша жемчужина. Твой дипломный проект по регенерации мягких тканей с использованием слюны болотной саламандры… это прорыв! Я ознакомился на досуге. Детально. Твой подход к активации фибробластов на клеточном уровне — это нечто революционное для твоего уровня! А твои скрытые, глубоко запрятанные таланты в боевой магии… Скромничаешь, дитя. Скромничаешь.
Я моргнула. Раз. Второй. Мир не перевернулся. Ректор не исчез в клубах серного дыма. Значит, я не сплю, и это — реальность.
— Ректор, — я заставила свой голос звучать ровно, хотя внутри нарастал гул тревоги, — простите мою дерзость, но произошла чудовищная ошибка. У меня нет талантов в боевой магии. Я целитель. Чистокровный. Стерильный. Дистиллированный. Я даже заклинание «светлячок» кастую через пень-колоду, потому что оно требует минимального выброса боевой энергии. У меня ее просто нет.
— Вот именно! — Он ткнул в меня указательным пальцем с победным видом, словно я только что доказала теорему Ферма. — Чистой воды целитель. Без единой примеси боевого дара. Нулевой коэффициент агрессии. Минимальный урон окружающей среде. Идеальный вариант!
Я открыла рот, чтобы задать самый важный вопрос: «Идеальный для чего⁈ Для опытов по скрещиванию с мандрагорой⁈», но челюсть моя клацнула впустую, не издав ни звука.
Дверь кабинета с грохотом распахнулась.
С такой силой, что тяжелая дубовая створка смачно врезалась в стену, и с ближайшей полки с жалобным звоном слетела хрустальная ваза с белыми лилиями, разбившись вдребезги о мраморный пол. Осколки брызнули фонтаном, и в воздухе разлился сладкий, удушливый аромат цветов, смешанный с запахом… озона. Грозовой свежести.
— Прошу прощения за опоздание, я… — Голос, низкий, с легкой хрипотцой, которая цепляла за нервы, словно смычок по виолончели, заполнил собой каждый кубический сантиметр кабинета.
Я резко обернулась, и в груди у меня что-то оборвалось с мерзким, скрежещущим звуком.
В дверях стоял ОН.
Лайам ap'Шайн. Живое воплощение всех моих детских кошмаров. Король боевого факультета, гроза демонических легионов, рекордсмен по разрушенным полигонам и единственный человек в этой вселенной, чья наглая, самоуверенная ухмылка заставляла мои кулаки сжиматься до хруста в костяшках, а желание врезать ему по этой красивой морде становилось почти невыносимым.
Он был высок. Слишком высок для нормального человека. Широкие плечи, казалось, раздвигали сам дверной проем. Темные волосы были взлохмачены, словно он только что вышел из центра урагана (что, зная его, было вполне вероятно), и непослушные пряди падали на лоб, придавая ему безумный, дикий вид. Но самое страшное — его глаза. Цвета грозового неба, пронзительные, светло-серые с темным ободком, они смотрели на мир с ленцой хищника, который точно знает, что добыча никуда не денется.
На нем была простая белая рубашка, рукава которой он небрежно закатал до локтя, открывая сильные предплечья, покрытые сеткой тонких, белесых шрамов — географическая карта его бесчисленных побед. И он, конечно же, улыбался. Своей коронной улыбкой, от которой у всех встречных девиц начинали сладко ныть зубы, а у меня — нестерпимо чесались ладони.
Его взгляд скользнул по разбитой вазе, равнодушно зацепился за ректора, а потом — тяжело, ощутимо, словно физический толчок — рухнул на меня. И замер.
Время словно свернулось в тугую пружину. Я почувствовала, как воздух в кабинете стал плотным, вязким. На долю бесконечного, тягучего мгновения мне показалось, что в его серых глазах мелькнуло что-то абсолютно чуждое его обычному нахальству. Не просто удивление. Глубокое, хищное удовлетворение. Предвкушение. Охотничий азарт, смешанный с какой-то дикой, пугающей нежностью, от которой у меня похолодели кончики пальцев.
— О, — сказал он. Всего одно короткое слово, но тон, каким оно было произнесено, заставил меня внутренне подобраться, словно перед броском. — А тут уже гости. И какие гости.
— Лайам, мальчик мой! — Ректор всплеснул руками с таким видом, словно только что выиграл в лотерею второй джекпот подряд. — Проходи, не топчись на осколках! Мы как раз тебя обсуждали. Садись, садись, чувствуй себя как дома.
— Да неужели обсуждали? — Лайам шагнул в кабинет, и пространство вокруг него словно подстроилось под его фигуру, признавая в нем хозяина положения. Он двигался с текучей грацией боевого мага высшего ранга — бесшумно, хищно, так, что любое его движение казалось либо началом атаки, либо началом танца. — И что же хорошего вы обо мне говорили, ректор? Надеюсь, хвалили мою скромность и усидчивость?
— Только хорошее! Исключительно! — заверил ректор, лучезарно улыбаясь. — Эйра, душа моя, вы ведь знакомы с Лайамом? Ваши семьи, кажется, соседствуют в пригороде? Росли на соседних улицах, играли в одних канавах?
Я выдавила из себя улыбку. Судя по тому, как насмешливо дернулся уголок губ Лайама, вышла она похожей на оскал умирающей гиены.
— Мой старший брат имел несчастье учиться с ap'Шайном в одной школе, — процедила я сквозь зубы, чувствуя, как желваки на скулах напрягаются. — Мы иногда… пересекались. К моему глубочайшему сожалению.
— Пересекались, — эхом повторил Лайам, и его голос вдруг обрел бархатистую, обволакивающую интонацию, от которой у меня по спине прошел табун мурашек размером с бизонов. Он с королевской грацией опустился в соседнее кресло, так близко, что я почувствовала исходящее от него тепло, и, развернувшись ко мне всем корпусом, нагло, изучающе оглядел с головы до ног. — Привет, Эйра. А ты выросла. И изменилась. Очень сильно.
У меня нервно дернулся глаз. Я прекрасно знала, что ни на миллиметр не изменилась за последние четыре года. Та же дурацкая коса, туго затянутая на затылке, те же скромные сережки-гвоздики, то же вечно сосредоточенное лицо, которое на первом курсе прозвали «лицом хирурга перед вскрытием».
— А ты — ни капли, — мой голос прозвучал на удивление ровно и холодно, хотя внутри меня уже кипела магма, готовая излиться потоком лавы. — Все так же вламываешься без стука, игнорируя существование дверей, петель и элементарных правил приличия.
— А зачем мне стучать, если я знаю, что меня здесь ждут? — Он склонил голову набок, и непослушная прядь пепельных волос упала на лоб. Он выглядел до омерзения… сногсшибательно. — Или не ждут, Эйра? Что думаешь?
Ректор деликатно, но громко кашлянул
