нас пообедает, ничего? Вы же не против? — Райан уже направлялся к столу, потирая руки в предвкушении.
— Конечно, ничего! — Мать всплеснула руками с такой искренней, сияющей радостью, какой не удостаивала меня ни разу за все семнадцать лет моего существования. — Лайам, дорогой, проходи, не стой на пороге! Садись, мальчик мой, какой же ты худой! Кожа да кости! Вас там совсем не кормят в вашей хваленой Академии Высшей Магии? Одними заклинаниями питаетесь?
Я зажмурилась так сильно, что перед глазами вспыхнули багровые, пульсирующие круги. Я представила старую, кривую яблоню в глубине нашего сада — моё убежище, мой тайный мир. Её шершавую, теплую от солнца кору, запах прелых, мокрых листьев и сырой земли после дождя, тихий шелест ветвей. Я перенеслась туда усилием воли. Стала пустотой. Растворилась. Меня нет. Я — дерево. Я ничего не чувствую.
— Здравствуйте, герцогиня. Герцог.
Голос, от которого у меня сводило зубы до хруста и закипала кровь в жилах, раздался прямо над левым ухом. Слишком близко. Слишком глубоко. Он ввинчивался в мозг раскаленным сверлом, проникая сквозь все защитные барьеры.
— Простите за вторжение без приглашения. У нас сегодня первокурсники-пироманты сожгли столовую дотла. Дошли в программе до файерболов. Полное фиаско. — Он говорил легко, с ленивой грацией, словно перебрасывался теннисным мячом. — Райан сжалился надо мной и притащил сюда, к нормальной еде.
Райан довольно хохотнул, смачно хлопая друга по плечу так, что тот даже не покачнулся.
— Садись, садись, сынок! — Отец отложил газету, и его лицо, минуту назад скрытое колонками новостей и биржевыми сводками, расцвело в радушной, почти подобострастной улыбке.
Я знала это выражение. Знала до тошноты. Сейчас начнутся «мужские разговоры»: про боевую магию, про демонов, про перспективы, про то, какой Лайам невероятный, уникальный, гениальный герой, гордость нации. А я буду сидеть мышкой, делать вид, что меня не тошнит от его самодовольства, которым, как мне казалось, был пропитан каждый атом воздуха вокруг него. От его идеальной осанки, от его уверенного взгляда, от того, как он поправляет волосы небрежным, но таким точным жестом.
Я приоткрыла один глаз. Медленно, осторожно, словно боялась увидеть Медузу Горгону. Ровно настолько, чтобы увидеть, как Лайам плюхается на стул. Прямо напротив меня. Конечно. Во всем огромном доме, полном пустых комнат и свободных стульев, не нашлось другого места, кроме как напротив меня. Судьба — та еще стерва с извращенным чувством юмора.
— Эйра. — Он кивнул, даже не глядя на меня толком, и в этом одном слове, в том, как он его выдохнул — снисходительно, чуть насмешливо, с ленивым превосходством сытого хищника — было всё.
Наши детские драки в саду, где он всегда побеждал, потому что был старше, сильнее, наглее, потому что ему всё было можно, а мне — ничего. Его вечная, невидимая корона на голове, которую он даже не пытался снять. И моя вечная, глухая, бессильная ярость, которая копилась годами, как ртуть в сосуде, превращаясь в яд, отравляющий меня изнутри.
— А ты, я смотрю, уже мастер спорта по этикету. Призёрка.
— В каком смысле? — выдохнула я, чувствуя, как внутри начинает закипать лава, поднимаясь откуда-то из глубины живота к горлу.
— Ну как же. — Он лениво кивнул на мою тарелку, даже не потрудившись взять приборы. В глазах цвета штормового неба, серых с темным ободком, сверкнуло предвкушение опасной, запретной игры. — Левой вилку держишь, правой нож. От локтей не оттопыриваешь, как простолюдинка. Спина прямая, как палка. Прямо картинка из учебника «Как стать идеальной женой за тридцать дней и забыть о себе навсегда».
Щеку дернуло. Это был нервный тик, физическое проявление гнева, который я пыталась затолкать в самые глубокие, темные закрома души, подальше от посторонних глаз. Пальцы сжались на столовых приборах так, что побелели костяшки.
— Вообще-то в школе благородных девиц учат не только вилку держать, — процедила я сквозь зубы, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Получалось плохо.
— Например? — Лайам подпер голову рукой, водрузив локоть прямо на стол, игнорируя все правила приличия, и изобразил на лице сладкий, приторный, издевательский интерес. — Расскажи. Мне правда жутко любопытно. Чему там можно учиться целыми днями, годами? Вышивать крестиком, чтобы потом демонов им закалывать? Составлять букеты для украшения казарм? Или падать в обморок изящно, артистично? Чтобы, если увидишь мышь, грохнуться так, чтобы платье красиво разметалось по полу, а потенциальный жених подбежал и подхватил тебя на руки, как в глупом романе?
Райан поперхнулся чаем и зашелся в громком, лающем хохоте, хлопая себя по коленям. Мать сделала вид, что увлечена раскладкой салата по тарелкам с точностью ювелира. Отец нахмурился, тяжело засопел, но промолчал, уткнувшись в газету с удвоенным вниманием. Лайам — будущая звезда боевого факультета, наследник древнего, могущественного рода ap'Шайн, подающий невероятные надежды. Ему прощалось всё. Даже откровенное, неприкрытое издевательство над дочерью герцога за его же столом.
— Мы изучаем литературу, историю, географию, — чеканила я, вцепившись в вилку так, что пальцы занемели, а металл начал гнуться. Голос предательски дрогнул, сорвавшись на высокую ноту, и это подлило масла в огонь моей ярости. — Этикет, танцы, музыку, языки. Основы магии тоже преподают. Достаточно, чтобы поддержать светскую беседу в приличном обществе и не выглядеть дурой.
— Основы магии, — протянул он, смакуя каждую букву, будто я сказала «учимся ловить бабочек сачком и отличать розочку от ромашки». — А-а, ну да. Чтобы поддержать разговор за бокалом шампанского. А не чтобы, скажем, защитить себя. Или, допустим, родину от прорыва с той стороны. Но вам же это ни к чему, правда? Войны, говорят, теперь выигрываются в танцевальных залах на паркете. Новая доктрина, не слышала? Я читал в «Вестнике».
— Лайам, — мягко, но с ощутимым нажимом одернула его мать, пододвигая к нему глубокую тарелку с дымящимся, ароматным супом. — Не все должны быть боевыми магами. У девушек другие задачи. Дом, семья, дети, уют. Ты поймешь, когда повзрослеешь и женишься.
— Какие именно задачи? — Лайам принялся за суп с невозмутимостью скалы, не обращая внимания на мамин укор. Он ел быстро, жадно, но без капли неопрятности, словно всю жизнь питался в походных условиях, между схватками, ценя каждую секунду отдыха. — Вышивать знамена на поле боя? Танцевать вальс с демонами, пока бойцы их отвлекают? Варить мужу такой борщ, чтобы он не заметил, что мир вокруг рушится и горит синим пламенем?
— А ты много демонов видел в своей жизни, герой? — выпалила я, срываясь на фальцет. Вилка с оглушительным звоном ударилась о край фарфоровой тарелки.
Он поднял на меня глаза. Медленно, лениво, с этой своей фирменной полуулыбкой, от которой у меня внутри
