пригласит на первый танец. С твоим-то острым языком и непокорным характером. Будет забавно посмотреть.
— Мой характер тебя не касается.
— Еще как касается. — Он улыбнулся, но улыбка вышла странной, чужой. Не издевательской. Тягучей, опасной, предвкушающей, как у охотника, увидевшего след редкой дичи. — Ты же сестра моего лучшего друга. Мне не всё равно, кто с тобой танцевать будет. И кто потом будет терпеть твой острый язык всю оставшуюся жизнь. Принимаю близко к сердцу, так сказать. По-родственному.
— А ты, значит, беспокоишься? — Я вцепилась в вилку так, что костяшки побелели, а металл жалобно скрипнул, начиная гнуться в моей руке. — Как трогательно до слез. Можешь не напрягаться и не тратить свои драгоценные нервы. Я вообще не собираюсь на этот дурацкий бал.
Мать ахнула так, словно я объявила о своем решении уйти в бродячий цирк или взорвать императорский дворец.
— Эйра, что значит «не собираюсь»⁈ Это твой выход в свет! Это обязательно! О тебе будут судить! О нас будут судить! Вся столица будет говорить!
— Мама, я…
— Она пойдет, — отрезала мать тоном, не терпящим возражений, который обычно приберегала для прислуги. Она посмотрела на Лайама с вызовом, защищая свою территорию, свою дочь, свою репутацию. — И будет там самой красивой дебютанткой. И её пригласят на первый танец. Обязательно пригласят. Самый достойный молодой человек пригласит.
— Кто? — Лайам склонил голову к плечу, и в его серых глазах заплясали бесенята. — Я, например, не приглашу. Даже не надейся, Эйра.
— А тебя никто и не просит! — рявкнула я, теряя последние остатки самообладания и здравого смысла. Меня трясло. Всю. От кончиков пальцев до макушки. Мелкой, унизительной дрожью. — Даже если все мужчины в этом мире вымрут, а ты останешься последним, единственным, я лучше буду танцевать с демоном! С тем самым, которого ты не добил!
Я вскочила. Стул с грохотом покатился по паркету и врезался в буфет.
— Эйра! — рявкнул отец, вставая из-за стола и багровея.
— Эйра⁈ — ахнула мать, хватаясь за сердце.
— Ого! Ничего себе! — выдохнул Райан с искренним, мальчишеским восхищением.
А Лайам… Он просто сидел. Смотрел на меня снизу вверх. И улыбался. Не издевательски. Не насмешливо. Не снисходительно.
Так, будто я только что произнесла именно те слова, которые он так долго ждал. Будто я занесла ногу над пропастью и наконец сделала шаг в неизвестность. В его глазах цвета грозового неба плескалось что-то темное, глубокое, первобытное, от чего у меня внутри всё переворачивалось, замирало и обрывалось в бездонную пропасть.
— Буду ждать, — сказал он тихо. Одними губами, почти беззвучно, но я прочла это в его глазах. Прочла кожей, каждой клеточкой своего дрожащего тела. — Целительница.
Я вылетела из столовой, слыша, как за спиной грохнула тяжелая дубовая дверь. В ушах стучала кровь, в груди бушевал ураган, слёзы обиды и злости душили, обжигали горло, застилали глаза, но я глотала их, не позволяя пролиться. Я бежала по коридору, не разбирая дороги, спотыкаясь о складки ненавистного платья, и только одна мысль билась в висках настойчивым, жарким, лихорадочным пульсом: «Я докажу. Всем докажу. Себе докажу. Ему докажу. Особенно ему».
Я не обернулась. Я не могла обернуться.
Потому и не увидела, как Лайам проводил меня взглядом до самой двери, как погасла его улыбка, стоило мне скрыться, и как в глазах, провожающих меня, не было ни капли прежней насмешки. Там был вызов. Там было предвкушение. Там было обещание.
И что-то еще. Что-то очень похожее на голод.
Глава 3
Я ненавижу утро. Всей своей сущностью, каждой клеточкой невыспавшегося, измученного организма ненавижу эту липкую, беспощадную субстанцию, которая нагло пробивается сквозь сомкнутые веки, сквозь подушку, натянутую на голову, сквозь любые барьеры и насильно, грубо, без спроса возвращает тебя в реальность. Но особенно люто, до зубовного скрежета, до желания запустить чем-нибудь тяжелым в окно, я ненавижу это конкретное утро. Утро, когда судьба — та еще стерва с извращенным чувством юмора — ухмыльнувшись своей кривой, ядовитой ухмылкой, решает надеть на меня дурацкий колпак с бубенцами, ткнуть носом в табличку с надписью «Полная идиотка» и заставить маршировать по коридору под барабанный бой собственного позора.
В коридоре Академии Стихий бурлил, кипел, вибрировал привычный утренний хаос. Воздух, густой от остаточных эманаций сотен заклинаний, юношеского пота, дешевых духов и магических экспериментов, проведенных накануне в общежитии, звенел от топота десятков ног, спешащих по своим, без сомнения, архиважным делам. Первокурсники с затравленными, расширенными от ужаса глазами носились по бесконечному лабиринту коридоров, цепляясь не по размеру большими сумками за острые углы стен, за статуи древних магов, за собственные мантии, и распугивая сонных призраков-хранителей, которые только-только начали свой утренний обход. Старшекурсники, напротив, старательно, с достоинством павлинов на параде, изображали умудренных опытом владык мира, проходя сквозь толпу с таким видом, будто каждый камень в этих древних стенах, каждый витраж, каждая пылинка в солнечном луче были заложены, созданы и одобрены лично ими. В общем, все как обычно. Обыденность, рутина, предсказуемость. Моя стихия.
Я, Эйра Тайл, студентка четвертого курса факультета целительства с неплохими (ладно, отличными, но кого это волнует?) задатками и хроническим, въевшимся в кости недосыпом, плелась на пару по травологии к профессору Вязелю. Единственным моим желанием, единственной молитвой, обращенной к равнодушным небесам, было чтобы эта лекция, известная своим монотонным, усыпляющим даже кактусы и големов голосом профессора, прошла максимально быстро, безболезненно и без каких-либо эксцессов. Я мечтала просто сесть на свою галерку, подпереть голову рукой и тихо, мирно погрузиться в полудрему, переваривая вчерашний кошмар.
Вчерашний разнос у ректора. Одна только мысль об этом вызывала во мне волну тошнотворной, липкой паники. Я всю ночь провела в бесплодных, мучительных попытках уснуть, ворочаясь с боку на бок на своей узкой кровати, сбивая простыни в комок и проклиная все на свете. Я прокручивала в голове, словно заезженную, треснувшую пластинку, одну и ту же картину: его самодовольную, ленивую улыбку, его серые глаза, смотрящие на меня с каким-то темным, пугающим предвкушением, его голос, произносящий: «Я сам выбрал тебя». Лайам ap'Шайн. Чтоб его демоны побрали вместе с его боевым факультетом. И почему он тогда на меня так смотрел? Что этому напыщенному, самовлюбленному индюку вообще от меня нужно? Мало того, что моя стипендия и исследовательский грант, моя мечта, мой пропуск в большую науку, теперь висят на волоске над пропастью, так еще и придется учить этого высокомерного типа залечивать царапины. Проводить с ним время. Наедине. В одной аудитории. Унижение. Пытка. Медленная, изощренная казнь.
— Эйра! Ау, прием!
