всё переворачивалось, скручивалось в тугой узел. Не от нежности, нет, упаси боги. От чистой, концентрированной, обжигающей, беспросветной ненависти.
— Видел. На летней практике. Прошлым летом. Боевое крещение, так сказать.
Тишина рухнула на столовую такой бетонной тяжестью, что, казалось, хрустальная люстра под потолком жалобно звякнула, а пламя свечей в канделябрах испуганно дрогнуло. Даже Райан перестал жевать и замер с открытым ртом.
— И сколько убил?
— Троих. Полноценных, класса «младший кошмар».
Слово упало в тишину, как раскаленный камень в стоячую воду, расходясь кругами священного ужаса и невольного восхищения. Трое демонов. Для девятнадцати лет — это не просто успех, это подвиг, о котором слагают баллады и пишут в учебниках. Райан рядом довольно засопел, поглаживая себя по груди — мой друг, моя гордость. Звезда, рядом с которой я даже не мерцала, а была просто черной дырой, поглощающей свет.
— Ну вот. — Лайам отправил в рот ложку супа, прожевал, проглотил, промокнул губы салфеткой. Выдержал драматическую паузу, словно опытный актер перед главной репликой в монологе. — А ты бы что делала, если бы на тебя демон напал? Ну, предположим, прорвется через линию обороны, пока мы, герои, будем заняты основной массой. Что бы ты сделала со своим «основным курсом магии», безупречным этикетом и умением поддержать беседу?
Внутри что-то оборвалось с мерзким, влажным хрустом, словно лопнула струна, натянутая до предела годами унижений и молчания. Обида, злость, чувство собственного вселенского ничтожества — всё вскипело разом и рвануло наружу, сметая все барьеры. Я посмотрела прямо в его смеющиеся, довольные глаза и сказала, чеканя каждое слово, словно зачитывая смертный приговор себе и ему:
— Умерла бы изящно. С вилкой в левой руке. Чтобы не нарушать этикет даже перед смертью.
Отец поперхнулся и закашлялся так, что покраснел до корней седых волос, стуча себя кулаком в грудь. Мать побелела как полотно, и даже толстый слой безупречной рисовой пудры не смог скрыть пепельного, землистого оттенка ее лица. Райан вытаращил глаза размером с чайные блюдца, забыв закрыть рот.
А Лайам… Лайам поперхнулся супом.
Впервые в жизни я выбила его из колеи. Впервые в жизни я увидела, как его непробиваемая, наглая самоуверенность дала трещину. Он зашелся в кашле, схватился за салфетку, прижал ее к губам, а потом… захохотал. Громко, раскатисто, искренне, запрокинув голову так, что стал виден тонкий, белый шрам на шее — память о прошлогодней схватке, о которой он так небрежно упомянул. Он хохотал до слез, выступивших в уголках глаз, до всхлипов, до того, что начал задыхаться. Мать испуганно переводила взгляд с отца на меня, не понимая, смеяться ей в унисон или срочно вызывать семейного лекаря и карету скорой магической помощи.
— Эйра, — выдохнул он, отсмеявшись и промокнув глаза салфеткой. Он смотрел на меня по-новому. С интересом. С каким-то странным, будоражащим, острым любопытством, от которого у меня мурашки табунами побежали по коже, а в животе что-то сладко и опасно сжалось. — А из тебя вышел бы неплохой боевой маг. Язык у тебя — загляденье. Острее моего ритуального клинка.
Комплимент? От него? Это было так дико, так неожиданно, так выбивалось из привычной картины мира, что я растерялась. Куда-то исчезла моя праведная ярость, осталось только растерянное, звенящее замешательство и предательский жар на щеках.
— Магией боевой не измеряется, — буркнула я, отводя взгляд и снова утыкаясь в тарелку, готовая прожечь в ней дыру. Щеки горели огнем, уши, кажется, тоже полыхали, как два маяка.
— Это да. — Его тон изменился мгновенно. Стал серьёзным, почти ледяным, с металлическим оттенком. — Магия у тебя… никакая.
Я вскинула голову так резко, будто получила пощечину звонкую, хлесткую, унизительную. Слово ударило наотмашь, выбивая остатки почвы из-под ног. Внутри вспыхнуло пламя такой силы, что я удивилась, как не загорелась скатерть, как не вспыхнули мои волосы.
— Ты не знаешь, какая у меня магия, — прошипела я, вкладывая в каждую букву всю свою боль.
— Знаю. — Лайам отодвинул пустую тарелку и подался вперед, вторгаясь в мое личное пространство, нависая надо мной, как скала над пропастью. Я почувствовала запах озона, морозной свежести и чего-то терпкого, мужского. — Райан рассказывал. Целительский дар. Слабенький, едва заметный, тлеющий, но есть. Компрессики ставить, синяки заговаривать, головную боль снимать подружкам. Для школы благородных девиц самое оно. Будешь на балах им мигрень лечить, пока они охотятся на женихов. Очень полезный навык.
— Лайам! — рявкнул отец, отбрасывая газету, но я его перебила. Голос сорвался на крик, который я сдерживала годами, который копился, зрел, рвался из груди, раздирая горло в клочья.
— Слабенький⁈ — заорала я, вскакивая на ноги. Стул с оглушительным грохотом отлетел назад, проехался по паркету, царапая полировку. В глазах защипало от подступающих слез, но я сжала зубы до скрежета, до боли в челюсти. Я не позволю ему увидеть мои слезы. Ни за что. Скорее умру. — Ты хоть знаешь, что целители делают⁈ Знаешь, сколько таких, как ты, самоуверенных боевых магов, выжило только благодаря тем, кого ты называешь «слабенькими»⁈ Без нас вы бы все давно сгнили в могилах с вашей крутой боевой магией, истекая кровью и моля о смерти! Каждый шрам на твоем драгоценном теле зашивали чьи-то руки! Каждый демон, которого ты убил, мог стать для тебя последним, если бы за твоей спиной не стоял целитель, зашивающий твои раны!
— Знаю. — Он смотрел на меня в упор, не мигая, и в его глазах не было ни капли насмешки. Только странное, тяжелое, пристальное внимание, от которого мне стало страшно. Он словно скальпелем вскрывал меня, заглядывая в самые темные, потаенные закоулки души, куда я сама боялась заглядывать. — Но ты-то пока никого не спасла. Только вилку правильно держать научилась. И языком молоть без устали. А пока ты не попробовала, пока ты не держала чью-то жизнь в своих руках, ты не имеешь права так орать.
Тишина повисла в столовой тяжелым, мокрым одеялом, пропитанным свинцом. Райан переводил взгляд с меня на друга, как зритель на финальном матче. Мать прижала салфетку к побелевшим губам, ее глаза были круглыми и испуганными. Отец нахмурился так, что брови превратились в одну суровую, седую линию, а желваки заходили под кожей.
— Лайам, — начал он, и в его голосе зазвенел металл, который редко можно было услышать в этом доме, — возможно, не стоит продолжать этот разговор за моим столом.
— А на балу, — перебил его этот наглец, не сводя с меня глаз, словно отца вообще не существовало. Он даже не извинился. Даже не моргнул. — ты ведь дебютируешь в этом году, да? Интересно, кто же тебя
