остальные.
Вот теперь в зале стало совсем тихо.
Остальные.
До меня уже были другие. Они тоже что-то видели, что-то говорили, что-то пытались сделать. И все куда-то делись.
Поняла, Ковалёва. Пациент опасен, дворец опасен, а методы здешних кукловодов — судя по шраму — далеки от гуманизма.
— В моём мире мёртвые редко спорят с диагнозом, Ваше Величество, — ответила я, глядя прямо в его золотые зрачки. — Закончите церемонию сидя. Быстро. А потом мне понадобятся ваши покои.
Справа снова кто-то слишком громко вдохнул. Наверное, та же дама. Понимаю: если в этом дворце слово «осмотр» уже считалось неприличным, то «понадобятся ваши покои» тянуло на государственный переворот.
Хотя, если честно, разница была неочевидна.
Колени мелко дрожали. Чистая физиология: адреналиновый всплеск, нулевая видимость безопасного выхода и пациент, рядом с которым умереть можно быстрее, чем поставить диагноз.
Мой диплом уролога сейчас весил примерно ничего против клинков за спиной. Но спину я держала ровно — просто потому, что дай я слабину, меня здесь и закопают. Возможно, даже по всем правилам местного этикета.
Мама всегда говорила, что у меня нет инстинкта самосохранения. Мама была права.
Тишина под сводами стала душной. Иртан смотрел на меня долго — слишком долго для человека в приступе. Потом перевёл взгляд на старика в фиолетовом, на стражу, на зал.
— Свидетель даёт рекомендацию, — произнёс он наконец. Голос был пугающе ровным. — Церемония окончена. Всем выйти.
Сначала не двинулся никто.
Потом по залу пошла волна: шелест тканей, сдержанный звон металла, нервные поклоны. Шаги людей, которые слишком спешили не видеть слабости и гнева своего императора.
Старик в фиолетовом задержался было, но Иртан даже не повернул головы. Этого хватило: старик ушёл последним.
Господи, Аня. Ты только что приказала императору-дракону готовиться к урологическому осмотру посреди тронного зала. Лёгких путей ты и правда не ищешь. Что ж — если меня здесь и казнят, то хотя бы за попытку спасти жизнь. Клятва Гиппократа, чтоб её.
Когда тяжёлые двери закрылись, зал стал больше, пустыннее и холоднее. Стражи за спиной уже не было — но легче почему-то не стало.
Иртан всё ещё держался за трон. В золотых глазах, глубоко под слоями боли и ярости, держалось то самое хищное любопытство — так смотрит тот, кто внезапно нашёл надежду там, где не ждал.
Первый острый период был позади, но радоваться было рано.
Я только что добровольно заперла себя в палате с пациентом, у которого огнемёт встроен в гортань.
И, кажется, единственный мой способ выйти отсюда живой — удержать его на ногах.
ВИЗУАЛ К ГЛАВЕ:
Главная героиня, которую занесло туда, где вместо нормальной диагностики — заговоры, эликсиры и уверенность, что “доказательная медицина может все”!
Обсидиановый император.
Власть, корона, Закон и болезнь, которую слишком долго называли не диагнозом, а судьбой.
ГЛАВА 1. КОРИДОР СВИДЕТЕЛЯ
Две створки чёрного дерева сомкнулись за моей спиной с тем глухим звуком, с каким закрывают операционную изнутри.
Только здесь, кажется, ручки с моей стороны не было.
Острый приступ я успела притушить ровно настолько, чтобы император не рухнул при дворе и мог отдавать приказы, не вцепляясь в подлокотник как в последнюю надежду. Полноценным лечением это не было: так, аварийная заплатка на организме, который слишком долго лечили по принципу «если не помогает — стукни сильнее».
Первая помощь закончилась.
Началась бюрократия: меня вели оформлять.
Под охрану меня приняли четверо. Воронёные доспехи, копья остриём вниз — в трёх ладонях от моих ног. Дистанция конвоя, ничего личного. И это было хуже прямой угрозы: бежать настолько некуда, что конвоиры даже не тратили на меня лишнюю строгость.
Вели не к императору. Это я поняла по обрывку разговора у лестницы.
В Покои Свидетеля.
Слово «покои» звучало почти прилично, пока один из гвардейцев не добавил:
— Смежное крыло.
Смежное — значит вплотную: комната для врача стена в стену с государем, с прямым ходом к нему, и замок, разумеется, снаружи. Селили меня с точным расчётом: добежать до пациента за минуту — и не сбежать никогда.
В моём мире это называлось принудительным трудоустройством. Здесь, судя по всему, регулировалось мечом.
Подошвы предательски скрипнули на повороте — чуть громче, чем хотелось бы.
Ещё сегодня утром эти же кроссовки скрипели по линолеуму приёмного покоя на Преображенке, и самым страшным словом смены была «пересменка». Теперь я шла по дворцовому коридору под конвоем, а слово «Свидетель» звучало так, будто его придумали люди, которые очень не любят отпускать врачей живыми.
Если что-то и зацепилось в памяти из тронного зала кроме приговора, так это насколько близко Иртан позволил себе подойти. Имперский протокол, видимо, не включал соблюдение личного пространства иномирянки.
Гвардеец слева едва заметно тронул моё плечо — направил, как перекладывают пациента после наркоза: ты ещё всё чувствуешь, но траекторию за тебя уже выбрали.
Коридор оказался длинным, фиолетовым и почти без окон. На стенах висели гобелены с золотым драконом, который заглатывал солнце, в медных чашах тлело что-то удушливо-сладкое.
Шаги здесь были слышны особенно хорошо. Четыре пары тяжёлых сапог. И я в кроссовках.
— Смелая, — сказал рядом старческий голос.
Седой старик в фиолетовом шёлке возник сбоку без единого звука — словно его достали из стены. Тот самый, что у трона требовал мою голову. Конвой расступился перед ним без приказа.
— Канцлер Вирлан тер-Иртан, — шепнул гвардеец за плечом.
Второй человек в империи.
А если считать честно — возможно, первый.
Сейчас на его лице не было ярости, только мягкое, успокаивающее дружелюбие. Такая доброта обычно стоит в карте перед словом «неблагоприятный прогноз».
— Смелость — редкость в Покоях Свидетеля, — добавил он.
Я не обернулась.
— При почечной колике пациенты редко соблюдают этикет, — ответила я, не сбавляя хода.
— За дерзость здесь не благодарят, — бросил он всё так же спокойно. — Гвардейцы умеют работать бесшумно. Человек ещё стоит, а эхо уже не успевает родиться. Это не угроза, дорогая моя. Местная специфика — привыкайте.
Я промолчала только секунду.
— Тогда и вы привыкайте, канцлер. Я ставлю диагнозы, а не реверансы. Если дворцу нужен лекарь, который красиво молчит, — вы вызвали не того Свидетеля.
Что-то в уголке его рта дрогнуло — не улыбка, тень от неё.
— О, вы быстро схватываете суть должности, — почти ласково отозвался он. — Тогда усвойте и остальное, чтобы не тратить время на удивление. Свидетель не выходит за эти стены. Не пишет писем. Не остаётся один — ни днём, ни ночью. И отвечает за тело государя головой: ошибётесь в диагнозе — её и
