лишитесь. — Он сделал крошечную паузу. — А когда государь однажды всё же умрёт — все мы смертны, даже драконы, — Свидетеля убирают следом. Чтобы не унёс с собой того, что видел. У нас это зовут утилизацией.
Слово он произнёс так буднично, будто речь шла о старой мази.
Возразить было нечего: канцлер просто знакомил меня с правилами внутреннего распорядка. И от этого где-то под рёбрами стало холодно и очень тихо — как в палате, где уже всё решено и ждут только времени.
Мы двинулись дальше — конвой, канцлер и иномирянка в кроссовках.
Вирлан вдруг протянул руку и двумя пальцами аккуратно поправил воротник моего халата. Жест был почти отцовским, но от него повеяло загробным холодом. Я уловила густой шлейф сухой валерианы, смешанной с чем-то мятным. Так пахнут кардиологические дедушки, которые маскируют стенокардию и делают вид, что просто любят травяные капли.
— Наш придворный лекарь, Магистр Кезран, относится к своей работе очень… ревниво, — добавил он тоном хрониста, у которого в семье все умирали прилично и по расписанию. — Особенно к тем, кто вдруг начинает понимать в его пациенте больше, чем он сам. Если вы снимете приступ, я сумею представить это как удачно найденный дворцом метод, а вам подберут место при дворе — на правах редкой и полезной вещи. Если же ваш способ окажется несостоятельным, я лично подпишу нужную бумагу, и порядок будет соблюдён.
В моём мире «нужную бумагу» подписывали примерно тогда, когда родственникам уже передавали вещи покойного.
Канцлер нырнул в нишу за гобеленом и пропал — так же внезапно, как появился.
Сзади кто-то едва слышно засмеялся.
Я снова не дала себе оглянуться.
Оборачиваться в такие моменты — всё равно что подписывать капитуляцию. Я просто запомнила звук: короткий, сухой, без веселья. И того, кто им смеялся, — на будущее.
Канцлер хочет примазаться к успеху, а их Магистр Кезран наверняка боится, что иномирная девка сломает ему всю отлаженную схему. Здравствуй, родная бюрократия.
Канцлер не сказал ничего, чего я уже не собрала бы из обрывков фраз конвоя по дороге. Свидетель видит всё, что происходит с телом государя, и отвечает за это головой. Очень буквально.
Передо мной была должность, из которой не увольняются до самого конца. О предыдущем Свидетеле конвой уже говорил в прошедшем времени — и сколько бы он ни продержался, мой личный счётчик включился прямо сейчас.
Конвой остановился у закрытой двери Покоев. Копья легли поперёк прохода, отсекая меня от коридора.
Справа от основной двери я заметила вторую — узкую, низкую, почти слившуюся с резной панелью стены. Если бы не тёмная ручка, прошла бы мимо.
— Служебный ход к государю, — коротко сказал гвардеец. — Только для Свидетеля.
Прекрасно. Комната врача с отдельной дверью к пациенту. В Москве это называлось бы дежурным постом, здесь — ловушкой с удобствами.
На косяке этой узкой двери виднелись четыре свежие борозды. Параллельные, глубокие, словно кто-то полоснул по дереву бритвой размером с мою ладонь. Я провела пальцем по одной. Щепа внутри была светлой, сырой, без пыли.
Недавно.
Похоже, у моего венценосного пациента приступы ярости были такими же острыми, как и колика.
Ну хорошо, Ваше Величество. Посмотрим, чья возьмёт: ваши средневековые законы или моя доказательная медицина.
Конвой ушёл. Засов снаружи лёг в паз с коротким, окончательным звуком.
Я осталась одна.
Покои оказались небольшими и обжитыми — и это пугало сильнее любой камеры. Узкая кровать, заправленная по-больничному ровно. Стол у окна, медный таз, стопка чистого полотна — хоть сейчас перевязывай. Здесь кто-то жил, работал и держал инструмент под рукой.
На краю столешницы, у самого угла, пальцы наткнулись на ряд мелких зарубок. Я посчитала — привычка.
Сорок одна. Вот сколько продержался предыдущий.
Счётчик, значит, здесь вели и до меня.
У главной двери, той, что вела в коридор, изнутри не было ни ручки, ни засова — её заперли снаружи. Открыть я могла только одну дверь во всех этих покоях — ту самую, с бороздами на косяке. Ту, что вела к нему.
От неё едва ощутимо тянуло теплом — выше человеческого.
Там, за резной панелью, был мой пациент: грозный, опасный, едва удерживающий разом и боль, и дракона.
Просто пациент, — сказала я себе. — Самый тяжёлый за всю практику. И только.
И всё-таки одно я зачем-то унесла из тронного зала, хотя к диагнозу оно не имело никакого отношения.
То, как он смотрел. Не на Свидетеля, не на угрозу — на меня.
А потом за узкой дверью глухо, тяжело ударило — раз, другой, — и по резной панели изнутри прошла дрожь. Жар плеснул сильнее, и в нём не было ни колики, ни человеческой боли. Что-то большое и не вполне человеческое билось там, за тонким деревом, в трёх шагах от меня.
Свежие борозды на косяке разом перестали быть загадкой.
Я поймала себя на том, что стою ближе к его двери, чем к запертому выходу.
И вместо того чтобы отойти — взялась за ручку
*****
Дорогие читатели, добро пожаловать в историю Одного Властного Дракона и Адекватной Врача-попаданкиЗдесь будет: попаданка-врач, император-дракон, дворцовый заговор, яды, медицинские протоколы там, где все привыкли к заговорам и эликсирам, и героиня, которая не падает в обморок от величия трона, а просит государя повернуться для осмотра.
Чтобы не потерять книгу, добавляйте её в библиотеку. Звёздочки, комментарии и ваши реакции помогают истории расти,
а автору— чаще приносить объёмные проды!
Добро пожаловать в Иртанию! Здесь магия умеет многое... Но анатомию всё равно придётся учить;)
ГЛАВА 2. ЦИАНИД НА ЗАВТРАК
Ручка подалась легко.
За узкой дверью была темнота и сухой, нечеловеческий жар. На полу у холодного камина сидел он — крупная тёмная фигура, в которой человеческого осталось ровно столько, чтобы удержать остальное внутри. По плечам и предплечьям лежала чёрная антрацитовая чешуя, дыхание срывалось в низкий рокот, и воздух над ним подрагивал, как над раскалённой плитой.
Он услышал дверь раньше, чем увидел меня.
Голова повернулась резко; зрачок стоял вертикальной звериной нитью.
— Вон, — выдохнул он сквозь зубы, из последних остатков воли. — Пока я ещё могу это сказать.
Я ушла. Дверь прикрыла тихо, по-больничному: пациент был опаснее всего именно сейчас.
Свежие борозды на косяке больше не были загадкой: их оставил он — изнутри.
Камень в мочеточнике за ночь, похоже, затих — колика его не звала.
Зато звал дракон, и это оказалось куда хуже.
Всю ночь я просидела на кушетке по эту сторону двери, считая удары собственного пульса
