Гляжу, и о сливках ты позаботился…
— Так то я от сокрушения, — вздохнул котяра, вольготно потягиваясь по лавке. — Который день живём в беспокойстве. А всё этот проклятый гридень, которого ты притащила, Ясинюшка. На кой он нам сдался? Коли здоровый был бы, так ладно, дрова бы колол, да охотился — всё прибыток. А так лежит мертвяк-мертвяком, одни хлопоты да расточение от него. Ты, вона, третью ночь на лавке спишь, да пчёлкой над ним вьёшься, а этот недужный хоть бы моргнул разок… Попомни моё слово, впустую радеешь ты об нём. Не будет с этой затеи толка…
— А коли и так, тебе что за забота⁈ — нахмурилась княжна. — Даи неправда твоя, хвостатый. Есть толк от моего радения. Не помер же бедолага до сей поры…
С этими словами она невольно взглянула на раненого, которого, по её просьбе, принесли на наскоро сбитых марах деревенские мужики к ней в избушку. Кой в чём кот был прав, с Вуком, который то беззвучно лежал бревном, то метался в лихорадке, вышло немало хлопот. Однако ж, обрабатывая следы от ударов меча и осторожно вливая в рот лечебные отвары, Ясиня каждый раз с удивлением подмечала, как быстро затягиваются страшные, смертельные раны. Как потихоньку возвращаются краски на обескровленное лицо княжеского воина. Дышал он всё ровнее и очевидно больше не собирался отправляться в царство Самарила. Только вот веки мужчины были по-прежнему смежены, точно в беспробудном сне…
Присев на краешек кровати, Ясиня осторожной лаской коснулась тщательно отмытых и старательно расчёсанных светлых кудрей красавца. Таким увидела она его впервые на просторном отцовском дворе. Ах, как понравился он ей тогда. Могла ли она помыслить в ту пору, что вот так, запросто, сможет касаться щеки пригожего витязя…
Вспомнив об отцовском тереме и временах безмятежного отрочества, княжна тихонько вздохнула. Малая слезинка соскользнула с её ресниц и горячей каплей упала на бледный лоб лежащего без чувств витязя.
Тот внезапно вздрогнул, задышал чаще. Крепко смеженные веки затрепетали и распахнулись. Ясный взгляд упёрся в лицо склонившейся над ним девушки.
— Сгинь, морок! — исказившись в лице, прохрипел Вук.
Ясиня тихонько ахнула от радости и попыталась осторожно коснуться щеки мужчины, но тот слабым взмахом руки отбросил ей руку и зло оскалился,
— Кто ты⁈ Прельщающее видение? Морок, наведенный злыми чарами…?
Лицо мужчины перекосило ярко вспыхнувшей яростью. Это странная, необъяснимая злость повергла Ясиню в короткое изумление.
— Ты не помнишь меня, Вук? Мы ведь виделись прежде…
— О, твоё лицо лжёт, притворное создание! — меж тем хрипло бормотал витязь, буравя девушку горящим взглядом. — Зачем ты мучаешь меня, приняв чудесный облик той, что давно нет на белом свете⁈ Оставь меня! Сгинь! Изыди, коварная Мара! Не смей опутывать меня своим мороком…
— Да ты рехнулся! — ахнула Ясиня, всплеснув руками. — Где это ты увидал Мару⁈ Совсем сдурел, полоумный⁈ Вона как, остудись!
Прихватив полный водицы ковш из стоящей рядом кадки, Ясиня щедро плеснула воду в лицо гридня. Тот на миг задохнулся под стекающими по лицу холодными струями. Уставившись на девушку во все глаза, несколько раз беззвучно открыл рот, потом через силу вдохнул и неуверенно выдавил,
— Княжна⁈
— Ох, батюшки, чудо-то какое! Никак признал! — Ясиня язвительно хмыкнула. — Ну, коли в своём уме, значит жить будешь…
Она хотела подняться с кровати, но Вук резко схватил её за запястье, удержав на месте.
— Ясиня? Ты ли это⁈ Верно ли, что не видишься ты мне⁈ Жива!
— Да уж живее тебя, — покачала головой княжна. — Ты, верно, сильно ударился головой, когда упал с коня во время сечи. Вот и путается всё…
— И верно, битва… — посуровел лицом, нахмурился Вук. — Много храбрых воинов полегло… Но как я очутился здесь? — он обвёл потемневшие от времени стены медленным взглядом. — Чей это дом?
— Ты в моей избушке, — ответила Ясиня. — Тебя, раненого на ратном поле, нашли сельчане из ближайшей деревни и принесли сюда…
— Так ты спасла меня? Выходила? Здесь, одна?
Румянец смущения вспыхнул на девичьих щеках, но княжна с напускной суровостью взглянула на недужного.
— Очень ты стал болтлив, как я погляжу! Да у меня нет времени на пустую болтовню. Лежи-ка смирно, храбрый витязь. Набирайся сил. А мне надобно приготовить обед, да обработать тебе раны, а потом, коли придётся, поговорим…
Оторвав от своего запястья ещё слабые пальцы Вука, Ясиня спешно отошла к печи, пряча от взгляда мужчины пылающие алым заревом щёки.
… Неспешно истекающие летние деньки теперь стали для Ясини сплошной сладкой мукой. Вук стремительно шёл на поправку, с каждым днём всё больше и больше наливаясь силой и отчётливой мужской красой. Раны его затягивались и светлели на глазах. Баюн сварливо ворчал, что на проклятом гридне всё заживает точно на дворовом псе и заметно сторонился нового постояльца. Едва начав вставать на ещё нетвёрдых ногах, раненый со всей серьёзностью объявил, что с этого дня спит на шкурах в углу, решительно отметя все уговоры Ясини остаться в кровати.
Словно не замечая собственной слабости и боли, Вук рвался помогать княжне в каждой малости, хватаясь за любую работу по дому. И Ясине приходилось напускать на себя всю суровость, каждый раз, когда она видела в руках неуёмного гридня топор или ведро с водой.
— Вот же шебутной! Неразумный, что дитя малое! — ворчала она, пытаясь отобрать у задорно смеющегося молодца здоровенный сук, который тот намеревался разрубить на дрова. — Отчего нет тебе покоя⁈ Сиди вон на солнышке, поправляйся…
— Нежить тело и дух впору девицам в тереме, а не воину, — шутливо борясь с княжной за деревяшку, и между делом пытаясь украсть у девицы поцелуй, не сдавался Вук. — Коли стану я мягок и празден, буду ли люб тебе, моя красавица? Пойдёшь ли ты за меня?
— Ах, несносный, опять ты о своём! — возмущённо отбросила сук Ясиня, чувствуя, как невольно заходится в горячке сердце. — До кой поры ты будешь дразнить меня глупыми разговорами⁈ Не раз уж сказано — разные пути у нас. Тебя, как обратно в силу войдёшь, ждёт княжья служба. А мой дом здесь, в лесу… Лесная ведьма Ягиня я, верно слыхал?
— Слыхать-то слыхал, да всё в толк не возьму, как случилось, что невеста князя Всеслава подалась в лесные ведьмы? — лукаво прищурился на девицу Вук. — Али не
