люб тебе был князь? Он, поди, все глаза выплакал, когда узнал, что Ясиню свет Борисовну разорвали лесные звери…
— Князь-то? Все глаза? — Ясиня звонко, в голос рассмеялась. — Да он меня ни разу и в глаза-то не видал! Что я ему? Сговорённая его дядькой дочь удельного князя, коих в округе, что курей в курятнике. Князь твой, поди, уже новую невесту себе сыскал…
— Ой ли, — покачал головой Вук с неожиданной серьёзностью. — Не знаешь ты Всеслава, княжна. Его слово — камень, а сердце вернее-верного. Коли слово дал — век держать станет.
С улыбкой отмахнувшись от уверений гридня, Ясиня принялась снимать развешенное для просушки бельё.
— Ни к чему мне высокий княжеский терем и богатства Всеслава. Мне милее моя лесная полянка, избушка… куры вон, да Баюн. Здесь я сама себе хозяйка. Нет надо мною ни отца, ни мачехи, ни мужа…Только небо вот ясное… Ох, никак дождь собирается! Помоги-ка!
С тревогой взглянув на начавшее сереть небо, Ясиня пихнула Вуку в руки кипу снятого с верёвки белья и заторопилась…
Под шум накатившегося ливня они лениво пили ароматный травяной чай и вели неспешный разговор. Баюн свернулся на коленях Ясини, сторожко прислушиваясь к беседе хозяйки с Вуком. Тот, хмуря лоб, расспрашивал девушку о том злополучном дне, когда лихие люди напали на обоз княжьей невесты.
— Так не лесные то были лиходеи? Точно ли? — мужчина поднял на Ясиню тяжёлый взгляд. Было в нём что-то столь мрачное и угрожающее, что княжна невольно поёжилась. Покачав головой, она проронила,
— Яшка… ты, поди, помнишь его… сказал, мол подговорила Варвара их, нескольких дворовых мужиков, лишить меня жизни… Изверги перебили всех, кто сопровождал обоз…
— То я ведаю, — кривя соболиную бровь, хмуро усмехнулся Вук. — На другой день прислали гонца к Всеславу от князя Бориса. Мол, горе-злосчастье случилось, напали лихие разбойники на свадебный обоз. Перебили всех княжьих гридней и возниц, забрали приданое, а княжну тяжко ранили. Убежала она в лесную чащу, да там и лишилась живота от зубов диких зверей. Пожелал князь приехать на похороны своей невесты, но сказали ему, что уж схоронили старшую дочку Бориса, дабы поскорее успокоить безутешных родителей.
— Безутешных родителей? — переспросила Ясиня с горькой усмешкой. На её коленях громко, с явным ехидством, фыркнул Баюн. Княжна погладила его пушистую спину и задумчиво проронила. — А рассказать ли я вам сказку про пирожки с требухой? Жила-была одна не очень юная княжна…
Глава 21
Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Однако ж и на укромную лесную полянку Ясини пришла осень. Первые золотые листья украсили травяной ковёр. Прошло всего-то пару седьмиц, как принесли деревенские в избу лесной ведьмы умирающего от ран гридня, а погляди-ка на него теперь — украдкой любовалась Ясиня на широкую, что соколиные крылья, обнажённую спину Вука. Тот играючи управлялся с топором, с каждым взмахом рук увеличивая и без того не малую гору дров перед избушкой. Любой, кто увидел бы сейчас Вука, не поверил бы своим глазам. Да и не чудо ли — раны воина совершенно зажили, едва заметными светлыми росчерками выделяясь на загорелом, сильном стане.
Наведывающиеся к лесной ведьме сельчане с опаской поглядывали на раненого постояльца Ягини, который удивительно быстро шёл на поправку. Списывали они сие чудо на силу ведьминого колдовства, да тихо перешёптывались между собой: «Заговорённый», и с важным видом кивали головами.
Ясиня и сама не ведала, было ли чудесное выздоровление Вука делом её рук, и волшебных заклинаний из материнской книги. Либо что-то ещё таилось в столь быстром преображении удачливого витязя…
С тяжестью на сердце наблюдала княжна за молодцем, который неожиданно быстро вернулся в полную силу и теперь легко управлялся с хозяйскими делами, оберегая Ясиню от любой тяжёлой работы. Скоро придёт день нам расстаться — думала девушка, алым огоньком вспыхивая в ответ на озорную, отчаянную улыбку Вука. Тоска сжимала её грудь от мысли о расставании с дерзким, красивым гриднем, который, казалось, совсем не думал о неизбежном прощании, прижившись в скромной избушке девицы точно в родном тереме.
Каждый день Ясиня просыпалась с предчувствием, что именно сегодня тот чёрный день, когда укравший её сердце витязь объявит о своём возвращении в Половск. Между тем дни проходили чередой, а Вук всё не заводил разговора об уходе. Впрочем, стал он заметно задумчив и молчалив, до темна засиживаясь на крыльце и безмолвно глядя на лесную чащу, раскинувшуюся вокруг. О чём думал в ту позднюю пору Вук, княжне оставалось неведомо, но горькое предчувствие ледяной змейкой пробиралось в её сердце, при взгляде на сурово сведенные брови и странно застывшее лицо воина.
Однако ж, к Ясине постоялец оставался всё так же ласков и добр, не уставая смущать её нежными словами и горячими взглядами. Казалось, так будет всегда…
Беда нагрянула к Ясине в ясный, совсем по-летнему погожий день. Из Приречья прислали мальчишку со срочной просьбой. У одной из баб случились роды, а деревенская повитуха уехала на ярмарку в дальнюю деревню. Крикнув Вуку, точившему топор во дворе, что уходит в Приречье, Ясиня спешно засобиралась. Покидала в заплечную котомку туески со снадобьями, и с удивлением взглянула на внезапно запрыгнувшего на стол Баюна. Тот с самым независимым видом уселся прямо на раскрытую суму.
— Чего тебе? — дернулась согнать наглеца ведьма. — Видишь же, дело спешное!
— Не ходила бы ты нынче в деревню, Ясинюшка… — протянул кот, и не думая слезть с котомки. — Дурно нынче в лесу, неспокойно.
— Да что такое? Медведь опять баламутит, али кикиморы на болоте расшалились?
— Эх, кабы так… — мрачно пробурчал Баюн. — Другое тут… Зверь страшный, пришлый, объявился в нашем лесу. По виду будто волк, да не простой то волк вовсе. Огромный, глаза жутким огнём горят, зубы, что ножи острые, шерсть чернее ночи.
— Да верно тебе привиделось с перепугу. — Зная впечатлительную натуру кота, засомневалась Ясиня. — Откуда же наших краях подобный ужас?
— Верно тебе говорю, Ясинюшка, — нервно забил хвостом Баюн. — Всё лесное зверьё в смятении. Самолично я, нынче ночью, видел сие чудище в еловой чаще! Едва не помер от страха!
— То, видать, был обычный волк, — пожала плечами Ясиня, вытягивая из-под кота злополучную котомку. — В ночи чего не покажется, а у страха глаза велики… Недосуг мне, Баюнушка, пустым страхам предаваться. Да
