Она возьмёт под контроль ту бурю, что бушует в её душе, и она... уйдёт. Вернётся в свой солнечный мир, к своему отцу, к той жизни, из которой я её выдернул. И это будет правильно. Это будет её победой. И моим долгом, исполненным до конца.
А я останусь здесь.
С этой тишиной.
С этими снами.
Я поворачиваюсь на спину, закрываю глаза, пытаясь поймать остатки сна, где ещё пахнет её духами — смесью солнечного света, трав и чего-то неуловимого, только её. Но ловлю лишь запах старых камней и одиночества, которому нет счёта годам.
Сегодня я снова буду Кощеем. Неприступным. Надменным. Скучающим. А она будет стараться эту крепость покорить. И это... это будет ещё один день. Самый лучший из всех, что у меня есть. Пока он длится.
Я уже сидел за столом, когда она влетела в столовую, как ураган, нарушая утреннюю тишину, которую я так тщетно оберегал. Волосы были собраны, на щеке отпечатался узор от складок простыни.
— Прости, прости! Часы у меня встали, или солнце сегодня рано… — начала она, запыхавшись, и плюхнулась на свой стул.
Я не поднял глаз от тарелки, лишь слегка кивнул, разрешая начать. Ритуал начался.
— Вы только попробуйте этот мед, Казимир! — она намазала густой янтарь на хлеб и с наслаждением откусила. — Совсем другой! Сладкий, но не приторный, с послевкусием… полыни, что ли? Или чабреца? Агафья говорит, его привезли с дальних лугов, куда даже тени не доходят.
— М-м, — пробурчал я, отпивая чай. Его вкус был мне знаком тысячи лет.
— А в Саду сегодня! — её глаза загорелись, как те самые проклятые светящиеся цветы. — Те самые, сиреневые, с жемчужной сердцевиной, о которых я говорила! Они раскрылись! Все сразу, будто сговорились! Это же… это чудо!
— Биологический процесс, обусловленный фазой лунного цикла и концентрацией эфирных потоков, — отчеканил я, отрезая ещё кусок сыра. — Ничего чудесного.
— Для вас, может, и нет, — парировала она без тени обиды. — А для меня — чудо. Они ждали и дождались.
Я продолжал есть, а она продолжала литься потоком сознания — о новых вышитых узорах, о странном сновидении, о том, как один из стражей у восточной стены сегодня кивнул ей, будто приветствуя. Её голос, звонкий и живой, заполнял комнату, вытесняя вековую тишину. Я слушал. Внимательно. Каждое слово падало на мёртвую землю моей вечности, как первая капля дождя после засухи. Я отмечал про себя, что «мед с ноткой полыни» действительно был новым поставщиком, и что цветы зацвели на три дня раньше расчётного цикла, что может указывать на колебания в магическом поле Границы. Но всё это были лишь предлоги. Предлоги слушать её. Её смех, её восторг, эту неистребимую, дикую жизнь, что поселилась в моей крепости.
Когда трапеза подошла к концу, я отпил последний глоток и встал.
— Пойдём, — сказал я просто, не глядя на неё.
Она замолкла, удивлённая. Обычно после завтрака я растворялся в своих делах.
— Куда?
— Увидишь.
Я повёл её не в Обсидиановый зал, а прямо в комнату с Взглядом. Она шла за мной, и я чувствовал её любопытство, жаркое и почти осязаемое.
— Мы… сегодня тоже будем сражаться? — спросила она, и в её голосе зазвучала привычная боевая готовность.
— Нет, — ответил я, подходя к зеркалу.
На этот раз мои движения у зеркала были иными — не резкий разрыв, а плавное, почти ласковое разведение рук, будто я раскрываю занавес на самой величественной из всех сцен. Поверхность не пошла рябью. Она растаяла, исчезла, открыв не другой мир, а… ничто. Чёрную, бархатную, бездонную пустоту.
Я взял её за руку. Мои пальцы, всегда такие сдержанные, на этот раз сжались чуть крепче.
— Не бойся, — сказал я, и шагнул вперёд, увлекая её за собой.
Мы не упали. Мы… остановились. Под ногами внезапно возникла поверхность — идеально гладкая, тёмная, как отполированный обсидиан, но в ней, как в самом чистом зеркале, отражались… звёзды. Не сверху, а вокруг и под нами. Мы стояли в самом сердце космоса. Точнее, в том месте, где он рождается. Вокруг, насколько хватал взгляд, висели гигантские, клубящиеся туманности — розовые, лиловые, изумрудные колыбели новых солнц. Вспыхивали и гасли протоматерии. Тихо, беззвучно пылали уже зажжённые звёзды, и их свет, пройдя миллиарды лет, достигал нас здесь и сейчас, освещая её лицо.
Она замерла. Всё её бесконечное трепетание, вся болтливость разбились об это безмолвное великолепие. Она просто стояла, разинув рот, её глаза были огромными, в них плясали отражения целых галактик.
— О… — было всё, что она смогла выдохнуть. Потом обернулась ко мне, и на её лице расцвело такое чистое, такое безудержное изумление и восторг, что у меня на миг перехватило дыхание. — Это… где мы?
— В межмирье, — ответил я, и мой голос прозвучал в этой тишине гулко и негромко. — Там, где ткань реальности ещё тонка. Где можно увидеть… изнанку творения.
Она медленно, почти благоговейно, сделала шаг. Её отражение в чёрном «полу» шагнуло навстречу, окружённое сиянием туманности Ориона. Она задрала голову, пытаясь охватить взглядом невозможную бесконечность, и засмеялась. Тихий, счастливый смех, который был звонче любой симфонии.
— Это… самое красивое, что я когда-либо видела, — прошептала она. — Спасибо, что показал.
Она побежала вперёд, к краю нашей маленькой платформы, простирая руки, словно пытаясь обнять всё это. Её силуэт, такой хрупкий на фоне вселенского масштаба, был окутан сиянием рождающихся звёзд. И пока она не видела, пока её взгляд был прикован к чуду, я позволил себе посмотреть. Не на туманности. Не на галактики.
Я смотрел на неё.
На её профиль, озарённый космическим светом. На тёмные ресницы, отбрасывающие крошечные тени на щёки. На губы, приоткрытые в немом восхищении. На всю эту трепетную, невероятную жизнь, которая сейчас, в этот миг, была здесь, со мной. В моей вечности.
Я смотрел и любовался. Безмолвно, тайно, как вор, крадущий мгновение у судьбы. Зная, что этот миг — такой же хрупкий и обречённый, как и те протозвёзды, что вспыхивали вдали. Зная, что всё это скоро кончится. Но пока что… пока что в моей вселенной, холодной и упорядоченной, сияла её улыбка. И
