этого было достаточно. Чтобы сердце, этот давно забытый орган, сделало один тяжёлый, лишний удар. От боли и от чего-то ещё, чему я давно забыл название.
Глава 19
Марья
Я смотрела на все эти звезды. Они рождались и умирали прямо у меня на глазах, в величественном, безмолвном танце вселенной. Воздух, вернее, его полное отсутствие, казалось, звенело тишиной, которая была громче любого грома. Я стояла на краю ничего и всего одновременно, и мое сердце колотилось не от страха, а от дикого, всепоглощающего восторга. Эйфория пьянила сильнее любого вина. Я была крошечной пылинкой в этом бесконечном пространстве, но в то же время — его центром, потому что он показал мне это. Он привел меня сюда.
Я обернулась. Он стоял в нескольких шагах, его темный силуэт четко вырисовывался на фоне пылающей туманности. Высокий, прямой, вечный. Страж вселенной. И в этот миг он казался мне не неприступной крепостью, а самым одиноким существом во всем этом великолепии. Он держал эту красоту, но сам был ее частью лишь как холодный, безмолвный наблюдатель.
Это чувство, эта смесь восхищения, благодарности и острой, щемящей жалости, переполнила меня до краев. Разум отключился. Остался только порыв. Чистый, необдуманный, идущий из самой глубины души, которую он же и научил меня слышать.
Я не раздумывала. Я сделала несколько шагов, поднялась на цыпочки, обхватила ладонями его бледное, холодное как мрамор лицо и прикоснулась губами к его губам.
Ожидала… не знаю, чего. Возможно, что лед расколется. Что он оттает. Что в его вечной тишине наконец прорвется какой-то звук — вздох, смешок, шепот. Что его руки обнимут меня, и мы будем стоять так, два крошечных островка жизни посреди вечно рождающейся и умирающей вселенной.
Но ничего этого не случилось.
Он не отпрянул. Он просто… замер. Статуей. Я почувствовала, как его тело напряглось до предела, будто превратилось в настоящий камень. Я открыла глаза и увидела его взгляд. Его обычно холодные, серебряные глаза были широко распахнуты. В них не было гнева, не было отвращения. Там был… ужас. Чистейший, первобытный ужас, как у человека, которого только что коснулась сама смерть.
Я оторвалась, внезапно почувствовав ледяной стыд. Сердце, секунду назад летевшее к звездам, рухнуло в пропасть.
Он медленно, будто скрипя на смазке, отвел мое лицо от своего, его пальцы были холодными и твердыми.
— Зачем? — выдохнул он, и его голос был чужим, хриплым, поломанным. — Зачем ты это сделала?
Мой собственный голос дрогнул, но я не опустила глаза. Я вложила в него всю свою боль и всю свою правду.
— Потому что захотела, — прошептала я. — Потому что не смогла сдержаться.
Он смотрел на меня еще несколько секунд, и в его взгляде ужас медленно сменялся чем-то другим — закрытостью, отчаянием, ледяной стеной, выраставшей на глазах.
— Больше никогда так не делай, — произнес он уже ровным, мертвым тоном, в котором не было ни капли прежней колкости. Только приказ. Только непреложный факт.
— Идем. У нас сегодня много дел. Работать будем над концентрацией. Вижу, тебе ее сильно не хватает.
Он резко развернулся и пошел к невидимому порталу, не оглядываясь, будто стремясь сбежать от этого места и от меня как можно быстрее. Его плащ развевался, сливаясь с космической тьмой.
Я осталась стоять среди звезд, которые вдруг перестали быть прекрасными. Они стали просто холодными, далекими точками. А эйфория внутри превратилась в ком ледяного стыда и горького понимания. Я переступила черту. Черту, которую он охранял не только между мирами, но и вокруг себя. И теперь он отступил, заперся еще глубже. И у меня не было ключа. Только обожженные губы и пустота в груди, куда больше, чем во всем этом межмирье.
Он не просто «гонял» меня. Он устроил настоящую каторгу. Мы были в Обсидиановом зале, но на этот раз серебряный круг горел не сдерживающим, а напрягающим светом, будто сжимая воздух в ледяные тиски. Задача была проста до безумия: удерживать в ладони пламя особой свечи, которое пыталось вырваться, меняло цвет и температуру, реагируя на малейшую рассеянность мысли. Малейший сбой — и огонь либо гас, либо выстреливал раскаленной иглой, оставляя на коже болезненный, но мелкий ожог.
— Не думай о пламени, — монотонно повторял он, стоя в стороне, неподвижный, как одна из колонн зала. — Думай о пустоте вокруг него. Думай о точке, которая есть, но которой нет.
Это было невыносимо. Мышцы горели от статического напряжения, голова раскалывалась от противоестественного сосредоточения на «ничем». А в голове, предательски, всплывало совсем другое. Ощущение его холодных губ под моими. Ужас в его глазах. Слово «зачем?», висящее в космической тишине.
Я моргала, пытаясь сбросить образ, и пламя тут же вздрагивало, становясь синим и ледяным, обжигая пальцы холодным ожогом.
— Ай!
— Отвлеклась, — констатировал его голос без единой нотки сочувствия. — Снова. Начинай сначала.
Часы слились в одно белое, мучительное пятно. Пот струился по спине, смешиваясь со слезами бессилия и обиды, которые я яростно сглатывала. Он не кричал, не упрекал. Он просто заставлял начинать снова. И снова. Каждая неудача была безмолвным укором, каждое мелкое достижение — таким же безмолвным и немедленно обесцениваемым следующим, более сложным заданием.
— Я не могу… — наконец вырвалось у меня хриплым шёпотом, когда пламя в который раз погасло, а пальцы дрожали так, что я едва удерживала подсвечник. — Я больше не могу, Казимир. Хватит.
Он медленно подошёл. Его тень упала на меня, и я не видела его лица.
— «Не могу» — это оправдание для слабых, — произнёс он ледяным тоном. — Ты не слабая. Ты просто позволяешь себе отвлекаться. На глупости.
Это слово, произнесенное с такой убийственной, отточенной холодностью, вонзилось в самое сердце. Я подняла на него взгляд, глаза застилали предательские слезы.
— Это не глупости! — выкрикнула я, и голос мой сорвался. — Это… это чувства! Ты же сам учил меня их чувствовать!
— Я учил тебя чувствовать потоки силы, а не запускать их в бесполезное русло, — отрезал он. — Концентрация, Марьяна. Она нужна, чтобы в голове не было места ничему постороннему. Никаким… — он сделал едва уловимую паузу, — …порывам.
Он посмотрел на мои дрожащие, покрасневшие от ожогов руки, на свечу с застывшим, безжизненным фитилём. В его взгляде не было ни капли
