наволочку, когда в дверях появилась Беатриса.
— Завтра займёмся стеной у северного угла, — сказала она без вступлений.
Анна обернулась.
— Той, где дует сильнее?
— Значит, ты тоже поняла.
— Я там сегодня проснулась.
Беатриса кивнула.
— Мартен принесёт смолу. Жеро выбьет старый мох. Посмотрим, не пустая ли там щель глубже.
Анна застыла с наволочкой в руках.
— Вы мне верите?
— Не льсти себе. — Беатриса опёрлась плечом о косяк. — Я верю холоду. И если ты умеешь его замечать раньше других — это полезно.
Анна опустила глаза на подушку.
— Всё равно приятно.
— Что именно?
— Быть не лишней.
Тишина после этих слов стала не неловкой, а глубокой.
Беатриса смотрела на неё долго. Так долго, что Анне даже стало не по себе. Будто она сказала вслух что-то слишком голое, то, чего женщины обычно не признают, пока не прижмёт совсем.
Наконец хозяйка дома произнесла:
— В моём доме лишними долго не живут. Либо становятся своими по делу, либо ломаются.
Анна подняла голову.
— А если сначала ломаются, а потом становятся своими?
— Тогда им приходится работать вдвое больше.
— Справедливо.
— Да.
Беатриса уже собиралась уйти, но вдруг задержалась на пороге.
— Твоя мать, — сказала она не оборачиваясь, — держала себя так, будто вся её жизнь состоит из терпения и стыда. А твой отец — будто всё можно взвесить и спрятать в сундук. Ты, выходит, взяла дурь от обоих.
Анна опустила руки.
Удар был точный.
Больно — не от злости, а от правды.
— Возможно, — сказала она тихо.
Беатриса чуть повернула голову.
— Но если к этой дури добавился ум, я не стану жаловаться.
И вышла.
Анна долго стояла посреди комнаты, сжимая край новой наволочки.
Потом медленно села на кровать.
Новая подушка пахла можжевельником.
Снаружи ветер бил в стену.
Дом дышал.
И где-то глубоко, там, где жила вторая память, всплыла короткая, ослепительно ясная картинка: её руки на тёмной коже, ровный шов, мужская перчатка, лампа, кофе, чужой голос с хрипотцой: «Ань, тебе бы мастерскую побольше».
Она закрыла глаза.
Картинка исчезла.
Осталось только ощущение — тёплое, упрямое, рабочее.
Мастерскую побольше.
Дом потеплее.
Воду ближе.
Подушки чище.
Стены плотнее.
Если начать думать так, то весь этот дом вдруг превращался не в клетку, куда её привезли за приданое, а в большую, холодную, упрямую задачу. Не самую ласковую. Не самую лёгкую. Но задачу. А задачи она, кажется, любила всегда — даже если не сразу это поняла.
На следующее утро они и правда занялись северной стеной.
Мартен выбил старый мох длинным ножом и деревянной лопаткой. Из щели сразу пахнуло ледяным воздухом так, что Алис выругалась сквозь зубы и натянула платок на нос.
— Да там дыра, а не щель, — буркнул Жеро, засовывая в зазор пальцы. — Неудивительно, что зимой все собаки к очагу лезут.
— Собаки умнее некоторых людей, — сухо заметила Беатриса.
Анна стояла рядом, сжав в ладонях ком нового, сухого мха. Он был мягкий, пружинистый, пах лесом и сырой корой.
— Сначала глубже забить, — сказала она. — Не сверху только. И лучше слоями.
Мартен посмотрел на неё через плечо.
— Будто всю жизнь этим занималась.
Анна подала ему следующий пучок.
— Сегодня, видимо, да.
Они работали почти до обеда. Мох забивали деревянной лопаткой, потом шов промазывали смолой, густой, пахнущей горячей сосной. Смола липла к пальцам, пачкала рукава, волосы лезли в лицо, Жеро дважды ругнулся, когда обжёгся о подогретый горшок, Алис ворчала, что теперь полдня будет оттирать инструменты, но дело шло.
И когда последний участок был промазан, а Беатриса велела всем отойти, Анна подошла к стене и поднесла ладонь.
Ничего.
Никакой струйки ледяного воздуха.
Только холод дерева. Нормальный. Терпимый.
Она медленно улыбнулась.
Совсем чуть-чуть.
Но Жеро заметил.
— Ну что? — спросил он. — Победили?
Анна не отвела ладони от стены.
— Пока только одну щель.
— Для начала неплохо, — отозвался Мартен.
— Для начала, — повторила Беатриса и посмотрела на северный угол дома так, будто видела не просто стену, а расходы, дрова, зиму, кашель, недовольные лица и вдруг — маленькую возможность, что в этом году будет хоть немного легче.
Потом перевела взгляд на Анну.
— После обеда разберёшь полку в кладовой, — сказала она. — И посмотрим, не умеешь ли ты ещё что-то, кроме подушек и дерзкого языка.
Анна вытерла смолу с пальцев о грубую тряпку.
— Я бы не была так самоуверенна. Я и язык пока не до конца раскрыла.
Жеро прыснул.
Мартен отвернулся, чтобы скрыть усмешку.
А Беатриса, уже уходя к двери, бросила через плечо:
— Боюсь представить, какой кошмар нас тогда ждёт.
Анна посмотрела на стену ещё раз.
Плотную.
Тёплую.
Уже не продуваемую.
И в ней вдруг так остро, так ясно поднялось чувство, что она едва не рассмеялась вслух.
Это был первый кусочек дома, который сдался.
Совсем маленький.
Почти смешной.
Но теперь она знала наверняка: если взяться правильно, можно переделать и всё остальное.
Глава 6.
Глава 6
1127 год, Савойские Альпы, дом Монревелей
После стены дом будто изменился.
Не сразу. Не
