Анна резко остановилась.
Потом подняла голову на Беатрису, которая стояла у двери кладовой и разбирала короб с верёвками.
— У вас сушёные травы на подушки кладут специально?
Беатриса посмотрела на неё поверх короба.
— Иногда. Когда есть что сушить и когда женщины в доме не ленятся.
— Мало кладут.
— Это ты по запаху поняла?
— По тому, что почти ничего не осталось.
Беатриса подошла ближе, взяла у неё из пальцев высохшую веточку, потерла.
— Можжевельник. Его обычно хватает ненадолго.
— Значит, надо добавлять чаще.
— Надо, — согласилась Беатриса так спокойно, что Анна подняла глаза.
Хозяйка дома смотрела уже не настороженно, а оценивающе. Не «что с ней стало», а «что из этого выйдет».
Это было странно приятно.
К полудню у них выросли три кучи: сор, грубая шерсть и более мягкая набивка. Анна сидела прямо на перевёрнутом ящике, волосы выбились из-под платка, кончик носа покраснел, руки были в пыли и колючках, но внутри неё жило почти злое удовлетворение.
Так.
Уже лучше.
Она подняла одну из пустых наволочек, развернула, посмотрела на швы.
Грубая ткань, неровно прошитый край, местами протёрто, но не до дыр.
И снова — мысль.
Распороть. Перевернуть. Укрепить угол. Простегать по центру, чтобы набивка не сбивалась. Если пустить тонкую полоску кожи по краю — нет, здесь это лишнее и дорого. Но плотной ниткой пройтись можно. И не так, не через край, а…
— Вы опять так смотрите, — сказала Алис, стоя над ней с охапкой вытряхнутой шерсти. — Словно сейчас соберёте армию и всех нас переставите.
Анна подняла на неё глаза.
— Нет. Пока только подушки.
— А подушки чем виноваты?
— Тем, что они убивают шеи.
— Да что вы всё о шеях…
Анна вдруг коротко рассмеялась. Не громко, но живо.
Алис замолчала, уставившись на неё с откровенным изумлением. Видно было: смех этой госпожи она прежде слышала только злой, капризный, пустой. Такой — нет.
Беатриса это тоже заметила. И ничего не сказала.
После полудня она велела перенести работу в дом. Ветер усилился, и пыль начинала лететь обратно в лица.
В горнице они расстелили большое полотно у очага. Свет падал неровно, дым слегка ел глаза, но здесь было теплее.
Анна взяла иглу.
Большую, тяжёлую, неуклюжую по сравнению с той, к которой тянулась память её пальцев.
Она повертела её, надела нитку, сложила край наволочки.
Руки будто сами знали, что делать.
Не быстро. Осторожно. Примеряясь к чужому телу, к другой посадке плеч, к иной силе пальцев. Но знали.
Стежок.
Ещё.
Нить ложилась ровнее, чем следовало бы ожидать от девушки, которая, по словам всех в этом доме, прежде способна была разве что выдрать пуговицу и швырнуть её в угол.
Анна шила, почти не дыша.
Боясь спугнуть это странное ощущение.
Будто внутри неё открылся тихий, очень знакомый коридор, по которому уже неслись мысли: ткань слабовата, нужно укрепить угол, набивку не трамбовать слишком плотно, иначе голова будет лежать как на полене, а если чуть рыхлее и с мягким центром…
— Откуда? — тихо спросила Беатриса.
Анна подняла голову.
Хозяйка дома стояла совсем рядом и смотрела не на лицо, а на её руки.
— Что — откуда?
— Это.
Анна посмотрела на иглу, на свои пальцы, на ровный ряд стежков.
— Я не знаю.
И это была правда, такая голая, что в ней даже стыдно не было прятаться.
Беатриса ещё несколько секунд молчала. Потом сказала:
— Не останавливайся.
Алис, сидевшая по другую сторону полотна, вытянула шею и тоже посмотрела на шов.
— Красиво, — нехотя признала она. — Ровнее, чем у меня.
Анна усмехнулась.
— Ну вот. Теперь и ты удивляешься.
— Я не удивляюсь. Я злюсь.
— Это уже почти уважение.
Алис вскинула на неё глаза — и вдруг неожиданно расхохоталась. Коротко, отрывисто, по-девичьи.
Сама испугалась и сразу прикусила губу.
Но было поздно.
Смех уже прозвучал.
И в комнате сразу стало не то чтобы теплее — живее.
Беатриса, конечно, ничего такого не сказала. Только велела Жеро, который как раз втащил охапку дров, не стоять с разинутым ртом и заняться делом. Но Анна заметила: даже Мартен, вернувшийся с заднего двора с мотком верёвки, смотрел на неё уже не как на неприятную новую ношу, а как на любопытное происшествие, которое, возможно, ещё обернётся выгодой.
К вечеру у них были готовы четыре подушки.
Не праздничные. Не прекрасные. Но уже не те пыльные могилы для шеи, с которых всё началось.
Анна собственными руками набила их мягче, добавила между слоями чуть подсушенного можжевельника и полыни, вытянула швы, перевязала края. Когда последнюю положили на лавку у стены, Беатриса подошла, нажала ладонью, потом подняла, встряхнула.
Подушка держала форму.
И пахла не потом и сыростью, а деревом, сухой шерстью, слабой горчинкой трав и чистой тканью.
— Ну? — спросила Анна, сама не замечая, что в голосе прозвучало почти мальчишеское нетерпение.
Беатриса подняла глаза.
— На такой не стыдно спать.
Для другой женщины это могло бы прозвучать как скупая похвала. Для Беатрисы де Монревель это было почти объятием.
Анна почувствовала, как внутри что-то тихо расправилось.
Незаметно.
Но сильно.
После ужина она сама отнесла одну из подушек в свою комнату. Положила на кровать. Сняла старую, свалявшуюся, ещё раз понюхала и чуть не поморщилась.
Нет.
Назад уже не получится.
Она как раз меняла
