Во дворе было холоднее.
Солнце поднялось, но не грело. Только светило.
Лошади били копытами. Пар шёл из ноздрей. Телега уже была нагружена.
Рено проверял крепления.
Мартен подал ему что-то — короткий кивок.
Жеро поправлял тент.
Рыжий пёс сидел у колеса, не сводя глаз с хозяина.
Анна остановилась у крыльца.
Не подходя ближе.
И снова — то странное ощущение.
Она уже это видела.
Уже стояла.
Уже провожала.
Но тогда — с раздражением.
Сейчас — иначе.
Она смотрела, как он двигается.
Уверенно.
Без лишнего.
Как человек, который знает своё дело.
И вдруг — чётко, без тумана — подумала:
Он не пропадёт.
А вот дом — может.
Если…
Мысль оборвалась.
Рено обернулся.
И увидел её.
Подошёл.
— Что?
— Ничего.
— Ты так не смотришь «ничего».
Анна чуть склонила голову.
— Я думаю.
— Опасное занятие.
— Уже слышала.
Он остановился ближе.
— Скажи.
Она помолчала.
Секунда.
Две.
— У вас вода далеко.
Он моргнул.
Не ожидая.
— Что?
— Вода. Кадка. Ручей. Бочка. Всё снаружи. — Она говорила медленно, подбирая слова. — Это долго. И холодно. И неудобно.
Рено прищурился.
— И?
— Это можно изменить.
Тишина.
Даже Мартен на секунду замер.
— Как? — спросил Рено.
Анна открыла рот.
И замерла.
Потому что ответ был.
Почти.
Но не до конца.
В голове мелькнули трубы. Уклон. Поток. Желоб. Ведро. Наклон крыши. Сбор воды. Тепло от очага.
Куски.
Не система.
— Я… ещё не понимаю как, — сказала она честно. — Но понимаю, что можно.
Рено смотрел долго.
— Понимаешь — не значит сделаешь.
— Знаю.
— Тогда сначала сделай что-то меньше.
Анна кивнула.
— Сделаю.
Он ещё секунду смотрел на неё.
Потом коротко:
— Не мешай матери.
— Не собиралась.
— И не умничай слишком быстро.
— Постараюсь.
Он усмехнулся.
— Не верю.
И повернулся к телеге.
Через несколько минут они выехали.
Лошади тронулись.
Колёса скрипнули.
Пёс побежал следом.
Анна стояла и смотрела, как телега уходит вниз по склону.
Пока не скрылась за поворотом.
Только тогда она выдохнула.
— Ну что, — сказала за спиной Беатриса, — проводила?
Анна обернулась.
— Он не смотрел назад.
— И не должен.
— Я знаю.
Беатриса прищурилась.
— Уже много знаешь для двух дней в доме.
— Учусь быстро.
— Посмотрим.
Она развернулась.
— Пошли. Работы больше не стало, а вот рук меньше.
И день начался.
Настоящий.
Не как вчера.
Без снисхождения.
Без «она после реки».
Анне дали мешок.
Потом ещё.
Потом ведро.
Потом нож — чистить корни.
Потом снова бельё.
Она работала.
Не быстро.
Но не останавливаясь.
И всё время — смотрела.
Как устроена кладовая.
Где лежит соль.
Как хранят зерно.
Почему в углу сыреет.
Почему доски под окном темнее.
Почему у двери сквозит сильнее.
Почему подушки тяжёлые.
Почему…
К полудню у неё болели руки.
К вечеру — всё тело.
Но внутри — странное, упрямое чувство.
Я справляюсь.
Не идеально.
Не красиво.
Но — не мешаю.
Это было новым.
И неожиданно важным.
К вечеру Беатриса остановилась рядом.
— Хватит.
Анна выпрямилась.
Плечи ныли.
— Всё?
— На сегодня.
— Я могу ещё.
— Можешь. Но завтра тогда встанешь хуже.
Анна кивнула.
Это было… логично.
Она села на лавку.
Руки дрожали.
Не от холода.
От работы.
Беатриса смотрела.
Долго.
— Ты не врёшь.
Анна подняла глаза.
— О чём?
— О том, что хочешь быть полезной.
Она чуть пожала плечами.
— Это выгодно.
— Уже думаешь как хозяйка.
— Пока только как человек, которому холодно.
Беатриса хмыкнула.
— Это начало.
Она развернулась.
— Завтра покажу тебе кладовую лучше.
Анна замерла.
— Зачем?
— Потому что если ты продолжишь смотреть так, как сегодня, ты всё равно туда полезешь.
Пауза.
— Лучше под моим глазом.
Анна медленно кивнула.
— Справедливо.
Беатриса ушла.
Анна осталась сидеть.
Дом гудел тихо.
Вечер опускался.
И в этой усталости, в этом холоде, в этом странном новом порядке она вдруг очень ясно поняла:
Назад — нет.
Вперёд — неясно.
Но впервые в жизни — есть куда идти.
И это было сильнее страха.
На следующее утро снег не пошёл, но воздух был такой, что казалось —
