смотрел пристально. Не как мужчина на женщину. Как охотник на след. Как человек, который решает, можно ли доверять тому, что видит.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Тогда слушай меня. Этой ночью я не лягу с тобой.
Анна не вздрогнула. И он это заметил.
— Не от благородства, — продолжил Рено. — И не потому, что ты меня пугаешь. Просто я не дурак. Если ты зачнёшь скоро, никто не скажет, чей это ребёнок. Ни я, ни мать такого не примем.
Анна сжала пальцы.
— Я понимаю.
— Правда?
— Да.
— Это тоже новость.
Он сказал это не обидно, скорее устало. И от этой усталости Анне стало вдруг жаль его. Нелепо, не вовремя, но жаль. Мужчина хотел удобную сделку — дом, меха, полезную жену с приданым. Вместо этого получил позорную девицу, упавшую в реку и очнувшуюся совсем другой.
Она тихо спросила:
— Вы уезжаете надолго?
— До первых больших снегов.
— И всё это время ваш дом… — Она запнулась. — Ваш дом будет без вас.
Рено усмехнулся одним уголком рта.
— Мой дом без меня живёт уже много лет. На плечах моей матери.
Анна медленно кивнула. Это она уже поняла.
— А теперь, значит, на ваших.
Он наклонил голову.
— Если сумеешь не мешать.
— Полезность. Да. Я уже слышала.
— Это главное.
— Для вас?
— Для зимы, — поправил он. — Для голода. Для овец. Для мехов. Для женщин в доме. Для соли, которую нужно на что-то купить. Для детей, которые однажды могут здесь родиться. Красота греет плохо, Анна.
Он произнёс её имя спокойно, без ласки. Но именно это простое, рабочее обращение почему-то задело сильнее, чем если бы он повысил голос.
Потому что в нём не было презрения.
Только оценка.
Она выдохнула.
— Я буду полезной.
Рено посмотрел так, словно хотел спросить: «С каких пор?»
Но не спросил.
Вместо этого он снял с пояса перчатки и положил их на сундук. Они были старые, потёртые, но крепкие, с аккуратно зашитыми швами и утолщёнными пальцами. Кожа на них была тёмная, местами лоснилась от частого использования, на сгибах — мягче, почти как ткань.
Анна невольно задержала на них взгляд.
Слишком долго.
Рено это заметил.
— Что? — спросил он.
Она чуть наклонилась вперёд, будто разглядывая ближе, и сама не поняла, как протянула руку. Коснулась перчатки кончиками пальцев.
Кожа была тёплая.
Живая.
И снова — короткий, резкий сдвиг внутри.
Шов здесь можно было сделать иначе. Не так толсто. Тогда пальцы будут гнуться свободнее. И подбой — грубый. Если взять мягче… если сначала вымочить, потом растянуть на форме… если…
Анна резко отдёрнула руку.
— Ничего, — сказала она тихо. — Просто смотрю.
Рено не сводил с неё глаз.
— Слишком внимательно смотришь для той, кто вчера не отличал иглу от вилки.
Она подняла на него взгляд.
— А вы слишком внимательно запоминаете.
— Это помогает выживать.
— Похоже.
Тишина снова легла между ними, но уже не такая тяжёлая, как раньше. Не пустая — настороженная.
Рено взял перчатки, покрутил их в руках.
— И что ты увидела?
Анна колебалась.
Сказать — значит снова выставить себя странной. Не сказать — значит… соврать. Или промолчать там, где внутри уже есть ответ.
— Шов грубый, — произнесла она медленно. — Пальцы будут уставать. И вода будет заходить быстрее.
Рено замер.
Очень коротко.
Потом медленно провёл большим пальцем по тому самому месту.
— И как бы ты сделала?
— Тоньше. — Она сама не заметила, как начала объяснять. — И… не так прямо. Чуть под углом. Тогда кожа ляжет мягче. И… — Она запнулась. — Я не уверена.
Он смотрел на неё долго.
Слишком долго для простого разговора.
— Ты говоришь, как человек, который это делал, — сказал он наконец.
Анна сжала пальцы.
— Я говорю, как человек, который не любит, когда руки устают зря.
— Это разумно.
Он отложил перчатки.
И вдруг — впервые за всё время — в его взгляде мелькнуло не просто внимание.
Интерес.
— Мать не ошиблась, — сказал он тихо. — Река действительно что-то с тобой сделала.
Анна опустила глаза.
— Я не знаю, что именно.
— Это видно.
Он встал.
Прошёлся по комнате, коснулся рукой стены, где между брёвнами торчал мох.
— Здесь правда дует, — сказал он.
— Да.
— И ты хочешь это исправить?
Она подняла голову.
— Хочу.
— Зачем?
Вопрос был задан спокойно, без насмешки.
И именно поэтому оказался сложнее всего.
Анна замолчала.
Потому что ответ не был простым.
Не «чтобы понравиться».
Не «чтобы доказать».
Не «чтобы не ругали».
Глубже.
Тише.
— Потому что холодно, — сказала она наконец. — И потому что это можно исправить.
Рено чуть наклонил голову.
— Всего лишь?
— А нужно больше?
Он хмыкнул.
— Обычно людям нужно больше.
— Мне сейчас — нет.
Снова пауза.
Но уже другая.
Он смотрел на неё, как смотрят на незнакомую дорогу: не зная, куда она ведёт, но уже решая, стоит ли по ней идти.
