Идём.
Она не спрашивала больше, просто двинулась вперёд, указывая путь к покоям, где жила наша таинственная гостья. Я последовал за ней, и тяжесть в груди смешалась с лихорадочным ожиданием. Сейчас мы сорвём покров тайны. И что бы ни открылось нам за ним, пути назад уже не будет.
Мы шли по длинному, слабо освещенному коридору. Стук наших шагов по полу отдавался гулким эхом, будто за нами шел кто-то невидимый. Тяжесть разговора с матерью висела в воздухе плотнее дыма от очага.
— Матушка, — начал я, нарушая тишину, которая стала слишком громкой. — Ярл Эйрик. Он просил… нет, требовал отдать ему эту девушку.
Хельга не повернула головы, лишь слегка склонила ее, слушая. Ее профиль в полумраке казался вырезанным из старого мудрого дерева.
— И что же ты ответил, сын мой?
— Я отказал.
— Почему?
В её голосе не было осуждения, лишь спокойный испытующий интерес. Как жрица, задающая вопрос духу.
— Не знаю, — признался я, и это была чистая правда. — Что-то внутри сжалось в камень при одной мысли. Это… неверно. Как будто отдать дикого ястреба в руки того, кто захочет лишь сломать ему крылья. И потом, она не скот, чтобы ею торговать. Она человек, пусть и без памяти. Как бы ты поступила, матушка?
Хельга остановилась, и я вынужден был сделать то же самое. Она повернулась ко мне, и в её глазах, обычно таких ясных и твердых, я увидел тень, редкую для неё, тень глубокой инстинктивной тревоги.
— Я бы отдала её, Харальд, — сказала она тихо, но так четко, что каждое слово врезалось в сознание. — Не колеблясь.
Я замер, не веря своим ушам. Моя мать, чья мудрость и справедливость были легендой, советовала уступить наглому требованию?
— Почему? — вырвалось у меня, и голос прозвучал глуше, чем я хотел.
Она посмотрела на меня долгим пронзительным взглядом, будто взвешивая что-то на невидимых весах.
— Потому что моё материнское сердце чует угрозу. Эта девушка, эта Гертруда … Она в состоянии отнять у меня самое дорогое, что у меня есть.
В её словах была такая нехарактерная уязвимость, что холодок пробежал у меня по спине.
— Что… что это самое дорогое? — спросил я, уже догадываясь, но не веря.
Хельга положила ладонь мне на щеку. Рука её была прохладной и шершавой от прожитых лет и трудов, но прикосновение — бесконечно нежным.
— Ты, сын мой. Моя кровь. Мой конунг. Моя гордость и моя главная слабость. В её глазах, даже пустых от памяти, я вижу искру, которая может разжечь пламя. Пламя, способное либо осветить твой путь, либо спалить дотла всё, что ты строишь, и тебя вместе с ним. Отдав её Эйрику, я бы устранила эту искру. Погасила бы угрозу. Увы, — она вздохнула и опустила руку, — ты не таков. Ты пойдешь навстречу огню, чтобы разглядеть его цвет. Как твой отец. Да хранят тебя боги.
Она снова двинулась вперед, оставив меня стоять среди холодных камней с новым, еще более тяжким грузом на душе. Её слова были не предостережением, они были пророчеством. И теперь, подходя к двери, за которой ждала разгадка, я понимал, что иду не просто вернуть девушке имя. Я шел навстречу той самой искре.
Моя рука сама сжала железное кольцо на двери в её покои. Рывок, скрип петель и я шагнул внутрь, сердце стучало где-то в горле.
Пустота.
Она ударила меня тишиной. Комната была убрана, ложе заправлено. На табурете у очага не лежало то простое платье, что дала ей моя сестра Герда, которое ей невероятно шло. В воздухе не пахло травами, которыми она, по словам той же самой Герды, промывала волосы. Не было здесь ни малейшего признака жизни, будто никто и не жил вовсе.
— Нет её, — пробормотал я, и слова повисли в холодном воздухе.
— Вещей тоже нет, — спокойно констатировала Хельга, обведя комнату взглядом. Её наблюдения были безжалостно точны. — Ни сумы, ни плаща. Всё, что ей принадлежало, исчезло.
Я выскочил обратно в коридор, гнев и что-то другое, острое и колючее, как ледяной осколок, подступали к горлу. У дальней арки мелькнула тень служанки.
— Ты! — мой голос прозвучал как удар бича. Девушка вздрогнула и замерла, широко раскрыв глаза. — Немедленно найди Гертруду! Обойди все дворы, спроси у стражей!
— Г-Гертруду, конунг? — переспросила она, растерянно моргая. — Прости, я не знаю…
— Деву, которую я спас! Ту, что без памяти! — крикнул я, и эхо понесло мои слова по каменным сводам. — Ищи!
Служанка, не мешкая, бросилась выполнять приказ. Я вернулся в опочивальню, чувствуя, как почва уходит из-под ног.
— Она сбежала, — сказала Хельга, и в её голосе не было удивления, лишь тяжелая уверенность. — Возможно, память вернулась сама. И, вспомнив, кто она, решила не задерживаться в доме незнакомого конунга.
— Неблагодарная, — вырвалось у меня сквозь зубы. Горечь заполнила рот. — Мы дали ей кров, хлеб. А она… ушла, не попрощавшись, не сказав спасибо. Разве так поступают?
Мать покачала головой, её взгляд был отстраненным, анализирующим.
— Не знаю, как поступает та Гертруда, о которой говорил Торвальд. Её я не знаю. Но ту девушку, что была здесь, с пустыми глазами и умелыми сноровистыми руками я знала. И та девушка на такое не способна. В ней не было ни лукавства, ни спеси. Была… потерянность. И благодарность, которую она не умела выразить словами. Но были стержень духа и сила воли.
— Тогда почему? — в голосе моем прозвучало отчаяние, которого я сам от себя не ожидал.
Хельга пристально посмотрела на меня.
— Ты сам сказал, что Эйрик просил отдать ему девушку. А что, если не просто просил? Что, если нашёл способ поговорить с ней? Или она, услышав об этом, предпочла бежать с ним, чем ждать, пока конунг решит её судьбу? Не исключено, Харальд, что она сбежала с ним.
Мысль ударила с такой силой, что я отступил на шаг. Картина сама собой сложилась в голове: настойчивый взгляд ярла, его странная алчная просьба. И девушка, испуганная, лишенная прошлого, готовая ухватиться за любую соломинку, лишь бы избежать неведомой участи.
Гнев вспыхнул во мне ровным холодным пламенем, выжигая растерянность и горечь.
— Тогда нужно найти Эйрика, — проговорил я, и голос мой стал низким и опасным. — И я займусь этим лично. Сейчас же. Если он посмел вывести её из моего дома без моего слова… — я не стал договаривать, схватился за рукоять меча и резко развернулся к выходу. На этот раз никакие пророчества матери не остановили бы меня. Искра, о которой она говорила, грозила разгореться в пожар, и первым в его пламени
