хорошо справляешься.
Его рука сомкнулась на моем горле ровно настолько, чтобы я почувствовала свое сердцебиение под его пальцами. Другая рука сжала мою грудь, в то время как его паучьи конечности удерживали мои бедра и раздвигали ноги. Он скользнул назад, прежде чем резко толкнуться вперед, и мои глаза закатились.
Раз за разом он брал меня, и каждый толчок был отчаяннее предыдущего. Все восемь его глаз крепко зажмурились, его хватка усилилась, и я поняла, что он был так же поглощен этим, как и я.
— Ису, посмотри на меня.
Его взгляд встретился с моим, и мне больше всего на свете захотелось дотронуться до него. Я попыталась высвободить руки, и он одним быстрым движением разрезал шелк. Я схватила его за лицо, прижавшись своим лбом к его. Его темные глаза мерцали в лунном свете, и на мгновение между нами не осталось абсолютно никаких преград.
Я снова поцеловала его, и наши тела содрогнулись в унисон; восторг пронесся сквозь нас, когда наши оргазмы погнались друг за другом.
— Моя идеальная нейдр. Во всех темных уголках этого мира, во всех забытых местах, где дремлет древняя магия, нет ничего прекраснее тебя — здесь, в моих руках.
Глава 11
Ису
Моя змейка сидела в самом сердце моей рощи, держа в маленьких ручках принесенную мной еду. Я ловил себя на том, что все больше и больше просто наблюдаю за ней. Любуясь красивым изгибом ее спины, тем, как ее пухлые губы были испачканы красным от свежей крови. Она была самым прекрасным созданием, которое я видел за все свои долгие годы. Она была подобна лунным цветам, что росли вокруг моего источника. Бледная и хрупкая на вид, но за всем этим скрывалась смертельная опасность для тех, кто не уважал ее силу.
Но прямо сейчас она не ела, а лишь теребила принесенное мной мясо. Так дело совсем не пойдет.
— Тебе нужно научиться охотиться как следует, — сказал я. — Эта человеческая привычка довольствоваться объедками с моей охоты долго тебя не прокормит.
Она подняла взгляд: она сидела скрестив ноги на земле, и золотые крапинки в ее глазах ловили лунный свет.
— Я ем то, что ты приносишь. Разве этого недостаточно?
— Нет. — Я подошел ближе, убирая волосы с ее перемазанного кровью лица. — Твое тело меняется. Ему требуется свежая кровь, свежее мясо. Сама охота питает твою трансформацию не меньше, чем поглощение.
Она отложила недоеденную плоть, обхватив колени руками.
— Я убивала. Маркуса. Гая. Разве это не охота?
— Это была месть. Прекрасная, но личная. Охота — это… — Я замолчал, подыскивая слова, чтобы объяснить то, что столетия назад стало для меня инстинктом. — Охота — это принятие того, кто ты есть. Хищник. Часть естественного порядка, не стоящая над ним или вне его.
Она спрятала от меня лицо — то, что она теперь делала крайне редко.
— Неделю назад я была человеком.
— Правда? — Я опустился на землю напротив нее, достаточно близко, чтобы разглядеть легкую чешую, начавшую проступать на ее руках. — Или ты всегда была такой, лишь ожидая разрешения появиться на свет?
Она долго молчала. Когда она заговорила, в ее голосе слышалась дрожь, которой я не слышал с наших первых совместных ночей.
— Если я начну охотиться — по-настоящему охотиться — что останется от меня? От той девушки, которая пела песни в своей голове в самые худшие моменты, песни своих предков — своего народа?
— Она останется. Но станет чем-то большим. — Мне захотелось потянуться к ней, и я осознал, что это было желание утешить, а не поглотить. Вместо этого я замер. — Думаешь, хищники не способны ценить красоту? Не способны созидать? Я брожу по этому лесу уже три столетия, нейдр. Я знаю каждое дерево, каждый камень, каждую крошечную жизнь, которая движется по моей территории. Охота не умаляет способности ценить прекрасное — она обостряет ее.
Она подняла голову, изучая меня своими теплыми глазами.
— Тогда покажи мне. Но если я попрошу остановиться…
— Мы остановимся. — Обещание сорвалось с губ легко. После того, что мы разделили, после того доверия, которое она проявила, позволив мне связать себя шелком, я не стал бы обманывать ее в этом.
И когда я успел стать таким мягкосердечным?
Ночью лес дышал иначе, если ты двигался в нем как охотник. Я наблюдал, как моя змейка следует за мной сквозь подлесок, отмечая, как ее движения уже начали адаптироваться. Это еще не была та плавная грация, которой она в итоге достигнет, но все же гораздо лучше, чем то неуклюжее существо, впервые набредшее на мою рощу.
— Там, — прошептал я, указывая на следы на мягкой земле. — Олень. Молодой самец, судя по глубине следа. Возможно, в часе пути впереди.
Она присела на корточки рядом с отпечатками, а я поймал себя на том, что любуюсь изгибом ее спины, тем, как лунный свет играет в ее волосах. Опасные мысли — на этот раз не о собственничестве, а о чем-то более нежном. Все чаще и чаще я обнаруживал, что жажду не только ее тела, но и ее присутствия. Того, как она бросала мне вызов. Того, как доверяла мне, несмотря на все, чем я являлся.
— Откуда ты знаешь, что это самец? — спросила она, вырывая меня из задумчивости.
— Следы от царапин вот здесь. Молодые самцы проверяют свои рога о кору деревьев. — Я встал позади нее, достаточно близко, чтобы чувствовать ее тепло. — Закрой глаза. Что еще ты чувствуешь?
Она повиновалась, и я наблюдал, как ее ноздри слегка раздулись, а язык высунулся наружу.
— Я чувствую запах… мускуса? И чего-то свежего.
— Он кормился молодыми побегами у ручья. Следуй за этим запахом.
Мы шли по следу в молчании почти час. Я держался позади, позволяя ей самой находить путь, и поправлял лишь тогда, когда она слишком сильно отклонялась от курса. Часть меня хотела просто показать ей, продемонстрировать свои многовековые навыки. Но наблюдать за тем, как она учится, как ее разум решает каждую загадку, стало для меня отдельным удовольствием.
Когда мы наконец заметили самца, пьющего у залитого лунным светом водоема, она замерла.
— Я не могу, — выдохнула она. — Он… прекрасен.
Олень был великолепен. Молодой и сильный, его шерсть ловила серебряный свет, когда он поднимал голову, чтобы проверить, нет ли опасности. Я понимал ее нерешительность. Но я также понимал, кем ей нужно стать, чтобы выжить в мире, полном людей, которые не хотели ничего, кроме как уничтожить все,
