медленно просыпался. Его профиль был задумчивым и суровым. На его месте лежала нетронутая тарелка. Он ждал. Ждал меня.
— Доброе утро, — сказал он, не поворачиваясь, но я знала — он уловил малейший шорох моего шага на каменном полу. Его голос был ровным, привычно низким, но в нём не было ледяной стены. Он звучал… собранно. Как струна, натянутая перед важным действием.
— Доброе, — выдохнула я, подходя к своему месту.
Только тогда он повернул голову. Его серебряные глаза встретились с моими, и в них промелькнуло что-то сложное — осмотр, оценка, что-то похожее на облегчение. Без слов он пододвинул ко мне тарелку. На ней лежали идеальные, золотистые оладьи, а рядом стоял маленький глиняный горшочек с тёмным, ароматным мёдом.
— Кушай, — произнёс он просто, и в этом одном слове был целый мир: забота, приказ, предложение мира.
Я принялась за еду, но вкус почти не чувствовала. Я наблюдала. Он сидел прямо, как всегда, но привычная броня неприступности дала трещину. Он не отворачивался, не погружался в свои мысли. Он молчал, но его взгляд — острый, пронзительный, всевидящий — был прикован ко мне. Он скользил по моим рукам, будто проверяя, не осталось ли следов вчерашних ожогов, по моему лицу, по волосам, по складкам моего платья. Это был не холодный анализ учителя. Это был взгляд. Голодный, неуверенный, пьющий каждую деталь. И каждый раз, когда наши взгляды встречались, по моей коже бежали мурашки, а внутри всё сжималось от сладкого, тревожного предвкушения.
Тишину, густую и наполненную этим немым диалогом, разрезал голос Агафьи. Она появилась в дверях, её обычно добродушное лицо было озабоченным.
— Господин, вас спрашивают. У ворот.
Казимир слегка нахмурил брови, едва заметное движение.
— Кто?
— Не называет себя. Но… — Агафья помедлила, понизив голос, — пахнет старым лесом и магией, с которой давно не имели дела. Настойчиво требует аудиенции.
Я отложила ложку, любопытство перевесило смущение.
— Кто там? — спросила я.
— Неважно, — отрезал Казимир, поднимаясь. Его движения были плавными, но в них чувствовалась внезапная напряжённость. — Ты остаёшься здесь.
— Но я тоже хочу посмотреть! — вырвалось у меня. Мысль о том, что он снова уйдёт в свой недоступный мир, оставив меня одну с этим утром и цветком на подушке, была невыносима.
— Нет, — его тон был стальным и не оставлял пространства для обсуждения. Он кивнул Агафье, и та, бросив на меня сочувствующий взгляд, удалилась. Он последовал за ней, не оглянувшись.
Я осталась сидеть, стиснув руки под столом. Минуты тянулись мучительно. Три. Пять. Нервы начинали играть. Десять минут ожидания в этой внезапной тишине показались вечностью. Хватит ждать. Решение созрело мгновенно. Я встала и бесшумно пошла следом, прижимаясь к прохладным стенам коридоров.
Я нашла их в Парадной Приёмной — огромном, мрачном зале с высокими сводами, который всегда был пуст и пылен. Казимир стоял посреди зала, скрестив руки на груди, неподвижный, как одна из колонн. А вокруг него, словно в странном, медленном вальсе, двигалась женщина.
Она была ослепительна. Длинные, огненно-медные волосы волнами спадали почти до пола. Глаза цвета молодой листвы, яркие и насмешливые. Её платье из тончайшего зелёного шифона облегало каждый изгиб гибкого, грациозного тела, словно вторая кожа. Она говорила быстро, её голос был музыкальным, но в интонации сквозило показное, театральное сожаление.
— …ну я же не думала, что он окажется таким упёртым и находчивым! — вздыхала она, заламывая руки с изящным отчаянием. — Сказала всё в общих чертах, для отмазки, милый! Кто же знал, что он воспримет всё всерьёз и пустится в такую… хищную охоту? Да ещё и нечисть начнёт пожирать, силу отнимать! Это же, Казимир, нарушает все балансы, ты должен понимать!
И она снова приблизилась к нему, слишком близко. Её рука с длинными, изящными пальцами потянулась, чтобы поправить несуществующую складку на его тёмной, простой рубашке. Жест был уж слишком ласковым, слишком интимным, слишком привычным.
— Виновата, виновата, признаю! Совсем от рук отбилась в своей чаще, забыла, как с этими людьми-то говорить! — Она заглянула ему в лицо, и её пальцы легонько, игриво провели по его линии подбородка. Заигрывающе. Вызывающе. Словно проверяя границы.
Что-то внутри меня, тлеющее с самого утра — смесь нежности, неуверенности и обладания, — вспыхнуло. Ярким, ядовитым, ослепляющим пламенем. Ревность, острая и примитивная, вцепилась когтями в горло, сжала сердце. Я не думала. Не планировала. Просто шагнула из тени высокой каменной арки прямо в полосу света, падавшую из узкого окна.
Красавица резко обернулась, её зелёные глаза расширились от искреннего удивления.
— Ой! — воскликнула она, и её взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по мне с ног до головы. — А кто это у нас? — В её тоне смешались любопытство и лёгкая, снисходительная насмешка.
Казимир не шевельнулся. Лишь его собственный взгляд стал чуть острее, скулы напряглись.
— Новый страж. Учится, — ответил он голосом, в котором не дрогнула ни одна нота.
— Марья? — женщина прищурилась, будто вызывая из памяти какую-то информацию. Её губы сложились в заинтересованную улыбку. — Так вот она какая. Интересненько.
— А мы знакомы? — спросила я, изо всех сил вкладывая в голос ледяное спокойствие, хотя внутри всё кипело от злости.
— О, нет, милочка, конечно нет, — она мягко рассмеялась. — Но слухи, знаешь ли, они быстрее птиц летают. — Она обернулась к Казимиру, положив руку ему на предплечье. — Так представь же нас наконец, дорогой. Неучтиво как-то.
Казимир вздохнул — глубоко, устало, будто делал что-то чрезвычайно обременительное.
— Марья, — произнёс он чётко, глядя прямо на меня, словно пытаясь через взгляд передать какую-то мысль, — это Ягиня. Хранительница лесов и всех троп между мирами. Одна из последних колдуньй старого клана.
— Ягиня? — переспросила я, мозг отчаянно пытался сопоставить это красивое, сказочное имя с чем-то знакомым. Оно вертелось на языке, но картинка не складывалась.
Женщина фыркнула и с комическим отчаянием закатила глаза к потолку.
— Ну вот, опять двадцать пять! Всю работу насмарку! — И прежде чем я успела моргнуть, она резко, с акробатической лёгкостью крутанулась на месте. На месте молодой, ослепительной феи оказалась знакомая, сгорбленная старушка с клюковатым носом, пронзительными глазками-буравчиками и седыми, растрёпанными волосами. Мгновение — и она снова крутанулась. Передо мной опять сияла красавица.
— Видишь, в чём проблема? — сказала она, и
