паутину, и ударная волна доберётся до ларца быстрее нас.
— Есть обходные пути? — спросил Казимир, и в его вопросе не было надежды. Был лишь холодный запрос.
Ягиня наконец подняла на него взгляд.
— Есть, — выдохнула она.
Тогда Казимир повернулся ко мне. Всё его существо было сосредоточено, напряжено, но когда его серебряные глаза встретились с моими, в них что-то дрогнуло. Не учитель, не повелитель. Просто человек, стоящий перед невозможным выбором и обращающийся к единственному, на кого может положиться.
— Марьяна, — произнёс он моё имя, и оно прозвучало как заклинание, связывающее нас навеки. — Ты поможешь мне?
Сердце ёкнуло. Не от страха перед опасностью, а от этого тона. От этой наготы в его голосе. Он не приказывал. Он просил.
— Да, — ответила я без колебаний, но тут же, как глупая девочка, спросила то, о чём мы оба знали ответ. — Но… всё ведь будет хорошо?
Он подошёл ко мне, и его движение было таким медленным и осознанным, будто каждый шаг давался ему с трудом. Он поднял руку и провёл кончиками пальцев по моей щеке. Его прикосновение было прохладным, но оно обожгло меня до глубины души. И в его глазах, в этих вечных, ледяных глубинах, я увидела это. Всё, что он скрывал за стенами и колкостями. Нежность и любовь. Такую оглушительную и такую испуганную, что у меня перехватило дыхание.
— Всё будет хорошо, — сказал он тихо, глядя прямо в мою душу. И я поверила.
Ягиня, наблюдавшая за этой немой сценой, вдруг встрепенулась. Её виноватая растерянность сменилась острой, хищной сосредоточенностью. Она подошла ближе, и теперь в её зелёных глазах не было и тени кокетства или насмешки. Была лишь древняя, отточенная веками мудрость и осознание своей вины.
— Прямой путь закрыт, — заговорила она быстро, её голос стал другим — низким, знающим. — Но есть… обходные тропы. Тени от миров. Они проходят по изнанке. Это болезненно. Для меня. — Она посмотрела на свои руки, будто представляя цену. — Я могу ослабить пелену на острове. Ненадолго. Создать брешь, достаточно широкую для вас двоих, но недостаточную для полного коллапса. Но мне понадобится якорь здесь и сосредоточенность. Малейшая дрожь — и брешь захлопнется, или, что хуже, порвётся, и вас вышвырнет в межмирье.
Она перевела взгляд на меня, и в нём не было ни капли прежнего соперничества. Было признание. Расчёт.
— Она, — Ягиня кивнула в мою сторону, — может быть этим якорем. Её сила… она не от Порога. Она от Иного. Она может удержать край бреши с той стороны, пока ты, Казимир, будешь стабилизировать её с этой. Но для этого вам нужно быть… синхронными. Как одно целое.
Казимир слушал, не перебивая. Его лицо было непроницаемой маской, но я видела, как в его глазах мелькают молнии расчётов, оценок рисков.
— Риск огромен, — констатировал он. — Для всех троих.
— Больший риск — ничего не делать, — парировала Ягиня. — Он уже ломает первый замок. Чувствуешь?
Все мы инстинктивно повернулись к зеркалу. Картина дрогнула. От ларца исходила лёгкая, но зловещая вибрация. Иван что-то делал.
Казимир сжал кулаки. Решение было принято.
— Хорошо. Ягиня, готовь тропу. Марьяна, — он снова посмотрел на меня, и в его взгляде теперь была не только решимость, но и что-то вроде… просьбы? Приказа, смягчённого крайней необходимостью. — Ты должна будешь почувствовать мою магию. Не бороться с ней. Не дополнять её. Позволить ей течь через тебя, а своей силой… обволакивать её, как кожух. Ты — буфер между Порогом и изнанкой. Понимаешь?
Я глотнула. Задача была чудовищно сложной. Но я кивнула. Понимала. Это был наш шанс.
— Я поняла, — сказала я твёрдо, всё ещё чувствуя на щеке след его пальцев, как талисман. — Делаем.
Ягиня не стала тратить время на церемонии. Она отступила в центр комнаты, подальше от зеркала-Взгляда, и подняла руки. Её движения потеряли всю прежнюю грацию — они стали резкими, угловатыми, будто она вычерчивала в воздухе невидимые, болезненные руны.
— Отойдите, — прошипела она, и её голос стал хриплым, будто в горле скрипел песок. — И не мешайте.
От неё потянуло запахом — не лесом и цветами, а прелой листвой, влажной землей и чем-то горьким, как кора ядовитого дерева. Воздух в комнате начал густеть и темнеть не от отсутствия света, а оттого, что сам свет, казалось, всасывался в точку перед ней. Я видела, как она напряглась, будто тащила невероятную тяжесть. На её прекрасном, молодом лице проступили тени, морщинки — не от старости, а от нечеловеческого усилия. Она создавала что-то вопреки природе вещей.
Между ней и зеркалом, в пустом пространстве, воздух заколебался. Не рябью, а как будто кто-то разорвал полотно реальности и слегка отогнул край. За этим «краем» была не тьма, а нечто мерцающее, переливчатое и нестабильное — словно мы смотрели на мир сквозь толщу бурлящей, маслянистой воды. Это и была «изнанка». Тень от миров.
— Теперь, — выдохнула Ягиня, и капли пота выступили у неё на висках. — Быстро. Брешь нестабильна. Я… удержу её, сколько смогу.
Казимир взглянул на меня, и в его взгляде был последний, безмолвный вопрос. Я кивнула. Он протянул руку. Не для поддержки, а для связи. Я вложила свою ладонь в его. Его пальцы сомкнулись вокруг моих, холодные и твердые, но в этом пожатии не было прежней отстраненности. Была только решимость.
Мы шагнули к этой дрожащей, мерцающей аномалии. Казимир шёл первым, без колебаний, будто входил в знакомую дверь. Я последовала за ним, стиснув зубы. В момент перехода стало не по себе. Это было не похоже на мягкий переход через Взгляд. Это было ощущение, будто тебя выворачивают наизнанку, но без боли — лишь с ошеломляющей, леденящей душу чуждостью. Краем глаза я видела искажённые, плывущие образы — обрывки чужих пейзажей, лица существ, которых не могло быть, цвета, которых нет в нашем спектре. И тишину. Такую густую, что в ушах начинало звенеть.
Шаг. Ещё шаг. Ноги нащупывали опору, которой не было, и в то же время она была. Мы шли по краю, по лезвию между бытием и небытием.
И вдруг — давление ослабло. Искажённые образы рассеялись. Под ногами почувствовалась твердая почва, но не земля, а что-то грубое, пористое, как застывшая лава. Воздух ударил в лицо — не свежий морской бриз, а
